— Можешь ты сказать мне ч и с т у ю п р а в д у? — Слабая улыбка скользнула по ее губам. — Я звонила тебе… Я только что говорила о твоих делах с людьми, приблизительно с час назад, и вдруг подумала: «Может, и он нуждается в с п а с е н и и, а если так, мы бы могли стать неплохой парой». В данный момент меня интересуют только нашедшие друг в друге с п а с е н и е, слышишь, Ясек?
— Твой что, уехал? Надолго? — наконец осмелился он задать вопрос.
— Откуда ты это взял? Кто тебе сказал?
— По-моему, ты сама сказала?
Он ожидал взрыва смеха, но она не рассмеялась, а даже, как ему показалось, слегка вздрогнула.
— О н, о н собрался в далекий путь, — сказала она внезапно изменившимся голосом, у нее все время менялся голос. — И меня, оказывается, тоже потянул за собой. Меня, Ясек, устроил бы и более близкий путь…
— Почему мы здесь торчим? Почему уже пять минут стоим возле этой витрины? — спросил он.
— Возле какой витрины? — удивилась она. — Ах да, это как раз тот дом. Здесь живет мой новый любовник. Тот, который говорит мне ч и с т у ю п р а в д у, Ясек.
Теперь он уже был уверен, что она шутит. Она смеется, у нее нет никакого желания уходить, но, когда он попробовал взять ее под руку, вдруг вбежала в ворота, пожелав ему — издали — спокойной ночи. Все это было так неправдоподобно, что через минуту он вошел в ворота, уверенный, что она спряталась и ждет его. Но за воротами ее не было; он успел заметить, как она юркнула во флигель. Потом где-то на четвертом этаже открылась дверь. А он стоял во дворе, все еще уверенный, что она, спросив несуществующего жильца, сбежит вниз прямо в его объятия. Но ничего этого не произошло. Несколько раз он отходил от дома, но каждый раз возвращался. Проведя около получаса в ожидании, то уходя, то возвращаясь, он наконец решительно направился в сторону центра. В голове у него был хаос. Он видел себя бегущим по лестнице, силой отрывающим ее от двери. Слышал, как говорит ей: «Если ты хотела меня видеть, если хотела, а ты мне это сама сказала, значит, ты меня любишь… Ты сказала, что он всегда говорит чистую правду Да моя вина в правде обо мне, в том, что я не чистый. Ты караешь меня за то, что я такой, какой я есть. И караешь… правильно».
Он шел в город и все время обращался к ушедшей женщине. Уставившись в небо с белой луной он чувствовал, что его сердце — подушечка, в которую методически втыкают иголки. В местах уколов появлялись — он видел это — маленькие пузырьки крови.
Перевод В. Бурича.
Михал Русинек
ДИКИЙ ПЛЯЖ
В отеле «Ланкастер», в котором я поселился, порядочно немцев. И в лифте и в холле раздается их громкий говор. Откуда они взялись здесь, на пляже Копакабана, догадаться нетрудно — они сами об этом разглагольствуют громко, а подчас и весьма спесиво, кто о своем Гамбурге, кто о Кёльне или Франкфурте.
В «Ланкастере» несколько их семейств, зато в соседнем отеле «Оуро Верде» немцы занимают целые этажи. Одни из них богатые туристы, гонимые чисто снобистским стремлением непременно побывать на самом красивом пляже мира, другие прибыли вроде на какие-то юбилейные торжества немецкой эмиграции в Бразилии.
Семью, что поместилась на одном со мною этаже, я встречаю ежедневно за завтраком. Их четверо. Они сидят за столиком под большим зеркалом, так что я вижу их и спереди и сзади. Две славные девчурки, лет десяти и двенадцати, младшая с личиком рыжего ангелочка, старшая светловолосая и тоже далеко не дурнушка. Сейчас как раз обе пьют апельсиновый сок. Их мать, полнотелая дама, сегодня, как и каждое утро, с видом добродушной и рачительной мамаши заботливо готовит бутерброды из оставшегося завтрака — сыра и булки, чтоб потом, на пляже, подкормить своих палеволосых кримгильд. Я вижу в зеркале, как она быстро перекладывает в сумку все, что осталось на столе. Вижу в зеркале пока только часть силуэта отца, его нос, левое ухо и другое, правое, а также толстую, красную бычью шею. Это интересный мужчина с отличной выправкой, на лице которого словно бы написана его биография. Он солдат, бывший, а может, и сегодня продолжает служить, просто переоделся в штатское, но в любой момент готов стать в строй. Его острый взгляд непрестанно за кем-то следит и словно пронизывает ближайшее окружение. Каждый день я слышу его голос, напоминающий жене и дочерям об их различных мелких обязанностях. То он что-то приказывает, то с умилением вспоминает проделки своего пса-боксера, оставленного в Гамбурге на попечение соседей. Когда я это слышу, мне становится не по себе. Это именно тот тон, тот гортанный выговор, который мы слышали на улицах польских городов двадцать пять лет назад. Немцу под пятьдесят, и поэтому вряд ли можно сомневаться, что и его голос раздавался четверть века тому назад на улицах завоеванных городов Европы. Где же такому бравому мужчине в те годы было еще находиться, как не в авангарде завоевателей. Именно такого рода рослые молодчики с ревом шагали тогда во главе колонн захватчиков.