Я дошел до стройки и завернул в барак. Переоделся, надел спецовку, которую мне выдали на складе. Она мне порядком велика, но на складе сказали, что выбирать больше не из чего, ничего у них не осталось. Вообще, со спецодеждой — дело темное. На складе говорят, что рабочие — проходимцы и жулики, а рабочие кроют кладовщиков. Наверное, правы и те и другие — отчасти.
На лавке стоял котел с горячим черным кофе. Я попросил у одного кашуба кружку, чтобы выпить несколько глотков, прежде чем выйти на холод. Все-таки я порядком продрог, тут уж ничего не скажешь.
И вовсе не потому, что был мороз, мороза пока что еще не было. Хотя ветер, разыгравшийся на арене, был не из теплых, но все же замерз я, потому что сплю в том же, в чем хожу. Только и всего. Я не переоделся на ночь в пижаму, как бы следовало. Оттого-то меня и опять затрясло, как былинку, как соломинку, как мыслящий тростник. А ведь одежды на мне было немало: две рубашки, два свитера, — очень часто мне негде оставить вещи, и весь мой багаж при мне.
Я выпил наспех несколько глотков. При этом я обжегся, так что пришлось дуть в кружку и набрать побольше воздуха в рот, чтобы остудить горло. Из барака я пошел через площадь прямо к дому, где работает моя бригада. Я нанялся подручным у каменщиков. Сейчас идут работы на четвертом этаже. Приехал я в порт, а попал на стройку. Вот как бывает. С моими бумагами мне бы ни в жизнь в порту не устроиться. Я купил первую попавшуюся газету и стал читать объявления.
В работе недостатка не было. Объявлений целая обойма: нужны монтеры, водопроводчики, трубочисты, домработницы, постоянные и приходящие, и разнорабочие на стройку — последнее как раз для меня. Потому что специальности у меня нет никакой. И это нехорошо. Это просто даже скверно. Потому что лучше уметь, чем иметь, а я не умею. Впрочем, кое-что я все-таки умею. Имею представление о некоторых вещах. И среди них есть вещи, нужные мне как хлеб насущный. Непреходящие истины. Я говорю все это, что вовсе еще не является всем, не для того, чтобы умалить достоинство ремесла. Ремесло есть ремесло. Верный кусок хлеба. И мне непременно нужно на кого-нибудь выучиться. На шофера, на монтера или, скажем, на слесаря — на кого, я еще не решил, там видно будет.
Время до обеда пролетело незаметно. Вначале, неделю назад, когда я сюда пришел, оно тащилось как черепаха. Сегодня пошла вторая неделя, как я здесь, на стройке. Сегодня утро промелькнуло с такой быстротой, будто его и не было. Я работал, стараясь ни о чем не думать. Это великое счастье, что мы не видим ясно перед собой потока времени. Великое счастье, что можно, что иногда удается ни о чем не думать. Иначе тот факел, который во мне горит, тот свет, тот огонь не пылал бы ярким пламенем, а тлел бы потихоньку, и весь бы я от русой моей макушки до пят сник бы и увял.
Это я знаю точно. Я бы уже кончился, больше меня бы не было. Когда высыхает источник, река умирает. Воды еще бегут, но они уже обречены. И время твое уже на исходе. Но, наверное, только тогда, в эти часы, можно впервые разглядеть, увидеть ясно и отчетливо поток времени. Как раз тогда, когда мы сами перестаем плыть. Когда мы уже не плывем плечом к плечу, бок о бок со временем. Только тогда можно со всей ясностью увидеть и разглядеть, как плывет время, все больше оставляя нас позади.
Мы теряем его. И теряем кровь.
Бледнее становятся лица. Воды текут все медленнее. Русло высыхает на глазах. Поток еще бежит, но это уже не поток, а жалкая струйка, вот и ее уже нет. Тоненькой струйкой она ушла в песок. Конец.
На этот раз мне удалось все утро об этом не думать. Я делал что мог. Рвался к работе. Брался за любое дело. Не давал себе ни минуты передышки, чтобы снова не начать думать. Чтобы мозги мои больше не распалялись. Правда, досталось мне здорово. Но душа моя успокоилась. Здорово досталось и рукам и спине. И плечам тоже, это из-за тачек. Их нагрузят цементом или песком и подают наверх на лифте — вот тут-то и держись. Надо поставить ногу в кабину, чтобы повернуть тачку к себе. Поднимать ее нужно очень ровно, а то, того и гляди, тачка накренится, а там сто кило, если не больше, и тогда уже не встанешь. Или же рванешь ее неравномерно — и тоже весь груз полетит к черту.
Глупее этого ничего не придумаешь. Позавчера я чуть было не загремел вниз со всеми кирпичами.
Хотел, дурак, удержать тачку, чтобы она, по крайней мере, не опрокинулась. Удержать-то я, черт бы ее побрал, удержал, но минута была не из веселых. Верхний ряд кирпичей свалился вниз. Внизу под лифтом никого не было, не должно было быть и не было, но если бы кто-нибудь там застрял, тут бы ему и крышка. Вот какие дела. Снизу покрыли меня страшным образом. Что мне оставалось делать? Молчать. Я молчал. Но вчера рано утром вхожу я в барак, и помощник бригадира — молодой бык — громко так говорит: «Вот силач пришел. Тебе бы дерьмо возить, а не кирпичи».