«Ага, где-то тут направо есть обрыв, — вспомнил он. — Не стоит слишком далеко забирать в ту сторону. Хорошо, хоть ветер дует в другом направлении; могло бы сбросить в пропасть, прежде чем сообразишь, в чем дело». Порадовался, что эта реальная угроза миновала. Жизнь до сих пор вела с ним честную игру, позволяя испытывать свои силы, казалось бы, в настоящей борьбе. Он почувствовал себя значительно увереннее и решил играть по всем правилам. Близко сдвинул лыжи, стараясь выдерживать хороший стиль. На сей раз не хотелось пережить лишь краткое ошеломление, он жаждал продлить удовольствие, насытиться мгновением полета. Мимолетный, словно пятнышко на огромном парусе бури, он в стремительной гонке рассекал молочно-мутный хаос. Взял более острый, чем ранее, угол, и боковой ветер слегка пригнул его к склону. Ни о чем не думал. Только что-то пело в нем, словно ветер играл натянутой до предела струной. Это было счастье.
Мгла действительно немного рассеялась. Перед глазами мелькали темные пятна — там и здесь торчали из-под снега валуны, он огибал их молниеносными рывками, и от сознания ловкости маневра упоение возрастало.
Внезапный толчок, канты лыж заскрежетали по неровной ледяной поверхности. Его швырнуло назад, вперед, затем еще и еще раз. Резко затормозил широким плугом и со всего разгона врезался в сугроб, тяжелый, словно гипсовый порошок. Его вынесло на другую сторону, снова на лед, но стиль, свобода движений, уверенность в себе — все исчезло. Он нелепо взмахивал руками, судорожно пытался удержать равновесие, уже не для того, чтобы овладеть разгоном, а лишь бы упасть как-нибудь поудачней. В последний момент смутное, едва различимое пространство вокруг него обломилось гулкой тенью, земля словно ушла из-под ног. Он задохнулся от неожиданности — откос? — и уже кубарем летел в сыпком вихре снега, давясь морозной пылью, ныряя в снег, как беспомощная кукла. Щиколотку правой ноги пронзила резкая боль, но, прежде чем он успел сообразить, в чем дело, лицо вновь облепил снежный компресс, а он опять падал кувырком, нелепо раскачивая в воздухе тяжелыми лыжами. Наконец распластался в неестественной позе и, недвижный, лежал, еще не совсем уверенный в надежности обретенной позиции. Секунду спустя приподнялся, тряхнул головой, отдуваясь, как только что вынырнувший из воды пловец. Ему вдруг стало смешно. «Ну и натерпелся я страху», — едва не рассмеялся вслух. Страху было пока ровно столько, чтобы повторить эту фразу на турбазе, когда он будет рассказывать друзьям о своем приключении. Он протер глаза обледенелой варежкой, осмотрелся, стараясь пошире раскрыть склеенные, покрытые тяжелым инеем ресницы. Веселье, пульсирующее где-то в горле, внезапно замерло; недавно испытанное удивление сменилось тревогой. Он лежал на самом краю отвесного обрыва и, вытянув шею, мог разглядеть сквозь мутное кружение хлопьев острые изломы скал и темные горные сосны, маячащие где-то далеко внизу. Откос с этой стороны? Земля перевернулась. Он испытал такое чувство, будто пришел в себя после болезни и все еще не может сообразить, где окно и где дверь. Тут слева где-то должна возвышаться отвесная скала, отграничивающая котловину от горного массива до самого дна долины.