— Есть приказы, — с усилием отвечает Сверк, — которые невозможно, — он быстро поправляется, — которые нельзя выполнять.
Карандаш поручика со скрипом строчит по бумаге.
— Хотите еще что-нибудь добавить? — спрашивает майор, и голос его словно бы осекается.
— Нет.
— Эх, какой же ты лопух! — сказал старшина, командовавший конвоирами, прихлопнув наконец настырного комара на своем багровом лбу, покрытом белыми морщинами, в которых теперь заблестели капли пота. Казалось, его осенило гениальное открытие. — Если уж так было, то какого дьявола все выложил? Мог бы сказать, что пристрелил его или что уже отдал концы. Ведь немцы и покойников разрывают, чтобы не хоронить, или вешают воронью на растерзание. Не было бы невыполненного приказа и разбирательства. Нет же ни одного свидетеля. Сам говоришь, что этот мужик дал деру первым…
— Это страшнее всего, — проговорил Сверк тихо, словно самому себе. — Я не убивал, но именно я и убил его. Я обрек его на предсмертные муки. Я его разорвал… Не убивать и быть убийцей… Не сделать того, что тебе противно… Я, понимаешь ли, не мог выстрелить в раненого человека, брата, для которого был единственным спасителем, безоружного, смотревшего на меня как беспомощный, сучащий лапками, подслеповатый кутенок смотрит на мать, — ничего не сделать и быть зверюгой, палачом, архиубийцей. Если бы он сам застрелился… А его угораздило потерять сознание! Будь проклято время, которое только это и оставляет человеческой совести.
— Вечно оно так, — замечает старшина. — Бедой оборачивается то лучшее, на что человек способен.
Перевод М. Игнатова.
Леон Вантула
ВЕЧЕРНИЙ ВИТРАЖ
— Смешно, а? — говорит Рыжий. — У меня же голоса нет, я петь не могу.
Рыжий лежит на своей койке, на животе у него разложены бумажки. Он берет их поочередно и читает прищурившись. Свет у нас хороший: возле каждой койки стоит лампа с кремовым абажуром, и все четыре горят. Да еще с потолка свисает большущий матовый шар. На прошлой неделе в нем перегорела лампочка, а так как все мы чертовски ленивы, белый шар и сейчас не светится. Впрочем, благодаря этому в нашей комнате особенно уютно.
У Рыжего просто слабое зрение.
— Спой, Рыжий. Что-то давно мы не смеялись.
Это Грегор. Вообще-то он Гжегож. А захотел, чтобы его звали Грегором, — ему понравился актер с таким именем в одной американской картине.
Его койка стоит у двери. Я-то знаю, что входить в нашу комнату надо осторожно, и товарищи, с которыми я живу здесь, знают, а вот чужие открывают дверь наотмашь и лупят ею о койку Грегора. Когда Грегор в комнате, он всегда говорит: «Вот чертова дверь!» Всегда. Стоит только хлопнуть дверью об его койку.
— Вот чертова дверь!
Сегодня он разговорчивый. Сегодня каждому из нас есть что сказать. Бывают иногда такие вечера.
— Еще чего! Никто не заставит меня петь. Если директору надо, пусть сам и поет.
Рыжий, в общем-то, забавный человек, особенно когда злится. Вот как сейчас.
— Ясно? Директор, и тот не заставит меня петь.
Грегор сидит у стола и жует краюшку хлеба. Он это любит. Еще с тех пор, когда пас коров на выгоне. А теперь уж просто по традиции. Хоть и маленькая традиция, да своя. Личная, так сказать. Не хочет рвать с теми временами.
«Я шахтером никогда не буду», — говорит он. То и дело твердит. А сам уже настоящий забойщик. Достаточно взглянуть на его руки, чтобы убедиться, кто он такой.
Мне нравится на него глядеть. То ли потому, что лицо у него заурядное, то ли потому, что говорит он мало. А на что еще смотреть в этой комнате? Бездушные предметы не меняют ни формы, ни выражения, разве что меньше или больше запылены. А вот человеческое лицо — это целый театр. Особенно лицо Грегора, потому мне и полюбилось глядеть на него.
Грегору хочется посмеяться, он относится к этому серьезно.
И мне тоже.
Да и Рыжему наверняка хочется. Он только притворяется, что злится, а вообще-то с песенками этими неплохо придумано, во всяком случае — забавно.
— Слушай, Свистуновский, может, ты схохмишь чего-нибудь?
Свистуновский. Это Грегор так прозвал меня. Я смотрю на него и даю себе слово, что если он еще раз назовет меня Свистуновским, то пусть прощается с Грегором. Будет Гжегожем, как в его свидетельстве написано.
— А с чего это тебя, Грегор, на смех потянуло? — спрашивает Рыжий.
— Вот именно, с чего бы это? — подхватываю я.
Подушка что-то сбилась, я приподнимаюсь на локтях, переворачиваюсь на бок и поправляю ее. На моем столике лежит голубая пачка «Силезских». Я вытаскиваю сигаретку для себя, потом перекидываю пачку через стол Рыжему. Неудачно, прямо в лицо ему попал, но он ничего, не обижается. Нравится мне Рыжий. Правильный он парень. Рыжий бросает «Силезские» обратно на стол, но Грегор не закуривает.