— Ну что ж, когда-то же надо было.
Это Рыжий. Грегор поворачивает голову и с минуту смотрит на него. Да, многим обязан он Рыжему.
— Надо было? А я принуждения не выношу. Выжидал. А теперь вот сам хочу.
— Так ли уж это важно: хочу? — спрашивает Рыжий.
Я пытаюсь смягчить разговор.
— Девчушка рада будет, — говорю я.
Тут Грегор поворачивает голову в мою сторону. Губы его растягиваются в улыбке.
— Мариоле уже два года. — Голос у него тихий и даже как будто растроганный.
— С каких это пор ты такой добренький?
Снова минутное молчание.
— Столько времени жил с болванами. И сам оболванился, — отвечает Грегор и наконец разражается смехом.
Мне хочется включить радио. Дразнит музыка, залетающая в окно.
— Может, обмоем это дело? — спрашивает Рыжий, думая о разлуке.
Я смотрю, как Грегор встает из-за стола, как подходит к своей койке. Все его движения удивительно ловки. Как-то, еще в том забое, над нами выбило крепь. Грегор шарахнул меня так, что я отлетел. Сам он, казалось, не успеет выбраться. Успел. Он стоял в сторонке и даже не дрогнул, когда порода вдруг обвалилась с кровли.
Грегор достает из тумбочки три бутылки вина. Мне хочется смеяться.
— «Лакрима». Это уж ради тебя, — говорит он Рыжему. — Иной раз я просто понять не могу, чего ради с тобой знаюсь?
Рыжий уже сидит у стола. На нем только одна туфля, другая где-то затерялась. Рыжий — инженер-механик. Живет с нами с того времени, как умерла его мать. Он здешний. Рыжий не пьет водки, только вино. Вот и мы, пропади оно пропадом, приучились пить вино.
— Слушай, Рыжий, — говорит Грегор. — Я знаю, ты будешь петь.
Завтра День шахтера.
Я открываю первую бутылку. Мы разливаем вино и минуту любуемся его золотистой игрой.
— Ну, за нашу холостяцкую жизнь!
— Накрылась она, граждане! — говорит Грегор.
Мы пьем до дна. Все имеет свой конец, все. Берем по сигарете. Грегор подает прикурить дрожащей еще рукой, мне даже не по себе оттого, что он так, по-бабьи, раскис.
Грегор тянется за бумажками, на которых записаны песни. Мы просматриваем их. Рыжий молчит, глядя на свои обгрызенные ногти.
— Слушай, может, выучим вот эту? — предлагаю я Рыжему.
— А что это?
— «Шахтерский род, живи вовеки…»
Рыжий отмахивается, как от мухи. Верно, думает, что я собираюсь в полный голос прочитать весь текст.
— Это же гимн. Гимн и так каждый может спеть.
— Ты-то сможешь, но из тех четырехсот, что живут в нашем доме, немногие знают этот гимн. Даже и не ведают, что есть у них такой. А вот «Пангахо», «Буона сера» или «Алабаму» — поют. Правду я говорю?
Я уверен, что говорю правду. И чувствую от этого некоторое внутреннее удовлетворение. Ведь я сюда, что там скрывать, явился позже других. Меня называют «Свистуновский» или «книжный червь», потому что я либо свищу, либо книжку читаю. Пусть их думают про меня что им заблагорассудится. Я тоже приехал сюда больше из любопытства, чем из нужды. Клондайк. Так говорили: Шленск — это польский Клондайк. А я читал о настоящем Клондайке и теперь познаю Шленск. А что, жизнь тут вполне нормальная, и если нам чего недостает, так только солнца. Для Шленска надо соорудить огромное солнце, чтобы светило и днем и ночью.
— А зачем они эти бумажки раздавали? — спрашивает Грегор.
Ему хочется поговорить. О чем угодно. Еще сегодня и завтра. Потом Грегор переберется в поселок и будет спать с Веронкой. Не упустил ли он чего-нибудь из-за этого упрямого выжидания? Столько ночей… А интересно, повторит Грегор когда-нибудь это свое «я никогда не буду шахтером»?
— Это доказывает, что в горном деле сегодня дела лучше, чем вчера. Ренессанс, понял? Когда находится время возобновлять традиции — это хорошо. Песни, плюмажи, теплые чувства — все это имеет прямое отношение к слову «братство». Шахтерское братство, рука об руку.
— В этом есть смысл, Грегор, — подхватываю я слова Рыжего. — Помнишь? Когда над нами крепь села, ты шарахнул меня так, что в глазах потемнело. Если б не ты, остался бы я в том забое.
Грегор берет бутылку и разливает вино. Надо открыть следующую.
Мне нравится наш разговор. Есть в нем некоторая философичность, но ведь это же вечер, и мы избегаем более конкретных тем.
Внизу кто-то распахнул окно. Слышен звон бутылки. Потом пьяные крики и ссора. Мне тут хорошо, ну конечно же, мне хорошо в этой нашей комнате с бежевыми стенами. А те, внизу, еще обтешутся, разве у нас сначала не так же было?
— Ну, не такие уж они дураки, чтобы воскрешать этого… Подземного Казначея и всяких там чертей…