Покрутился я еще малость по комнате нашенского министерства внутренних дел, поболтал с одним, с другим — тут как раз подошли два переселенца — и только собрался было выходить, как солтыс мне и говорит:
— Что самопал-то не берешь?
А надо вам сказать, что у нас имелось две винтовки, которые стояли в сенях министерства национальной обороны и которые мы брали с собой всякий раз, когда нам доводилось исполнять роль полномочных представителей республики. Винтовки, собственно, для того и были нам даны, чтобы придавать вес и авторитет, хотя, правду сказать, была от них одна морока. Жили у нас в деревне два или три сопляка, лет по семнадцати, так их, бывало, хлебом не корми, а дай в уполномоченных походить, но тут уж они непременно, надо не надо, пальбу по деревне поднимут, а мы потом расхлебывайся с отчетами о расходе патронов. И протоколы пиши, и всякие истории одна другой страшнее придумывай. Чаще всего палили они в верхней части деревни — там легче было причину придумать. Бандиты, мол. Бандиты — и все тут! И ведь никак не уличишь сопляков, потому что и впрямь по осени, да и в декабре еще какие-то немецкие недобитки бродили по окрестностям, а порой и в деревню наведывались. Правда, было их раз, два и обчелся, да и вели они себя тихо, однако для порядка мы вместе с милицией устроили все-таки несколько облав, перетрясли все сараи и чердаки. Конечно, впустую. А позже, в декабре уже, кажется, о них и вовсе не слышно стало — наверно, разбрелись. Но как повелось, так и потом долго еще — идешь в верхнюю часть деревни, берешь по привычке винтовку.
А тут меня словно кто надоумил: хватит, мол, дурака валять. Да вы и сами увидите — хорош бы я там был с этой винтовкой.
Ну ладно, думаю себе, прогуляюсь километра два, дорога приятная. Ночью выпал снег, свеженький такой, чистенький — хоть письмо пиши на белой дороге. Чем дальше, чем выше в гору — дома все реже, ручей то с одной стороны дороги, то с другой, над ручьем — вербы со снежными шапками. А на дороге ни души, хоть время как раз полуденное, по редким следам — и считать не надо — сразу видно, сколько человек прошло. И тишина кругом полная. Хоть бы где дверь хлопнула, калитка какая скрипнула или ворота от сарая, что ли, — ничего. Даже в окна никто не выглянет, ни одного лица нигде не мелькнет. Впрочем, и дома-то попадались все реже, а на одном участке, где долина переходила в узкий овраг с крутыми лесистыми склонами, домов и совсем не было. В этом месте и проходила естественная граница между собственно деревней и верхней частью, где опять рассыпались домишки, но уже пониже и победнее.
Вот на этом пустом месте, в овраге, возьми да и попадись мне по дороге одна пичужка. Впрочем, что я говорю «попадись», вернее сказать, она прямо-таки сама за мной увязалась. Не знаю, что за пичуга, но не воробей, хотя и похожа на воробья. Представьте себе, сидела она на вербе над ручьем и, когда я к ней приблизился, перепорхнула чуть дальше, снова уселась на ветке и ждет меня. Именно ждала. Потому что стоило мне приблизиться на пять-шесть шагов, как она фурр! фурр! — и снова сидит на следующей вербе и опять меня поджидает. И так несколько раз подряд, а когда деревья уже кончились, так она спорхнула с дерева и уселась впереди меня на краю дороги. Все это выглядело так забавно, что я, не удержавшись, рассмеялся, погрозил ей пальцем и крикнул:
— Ну погоди, погоди, дрянь такая!..
Я был убежден, что она вполне сознательно решила поиграть со мной, хотя, конечно, какое же сознание может быть у птички? Видно, просто так резвилась, без всякого умысла. И таким вот манером она проводила меня прямо до первых домов и только здесь от меня отстала. Но так эта пичуга заняла мои мысли, что я шел и все о ней размышлял, а потому, видно, не сразу, дойдя до первых домов, приметил кое-какие факты, которые должны были меня поразить или, уж во всяком случае, удивить.
Судите сами, попадается мне вдруг старый Гроссвальд, и я совершенно машинально с ним раскланиваюсь и говорю: «Гутен таг, герр Гроссвальд!» Однако дошло до моего сознания то, что я поприветствовал старика этими словами только тогда, собственно, когда я уже по третьему или четвертому разу подряд проговорил: «Гутен таг, герр Гроссвальд».
А они вырастали передо мной, будто грибы, через каждые десять шагов. Один, помню, вышел из небольшой избушки с окнами на самую дорогу, другой — из какого-то сарая, к которому вел дощатый мосток с перилами, третьего я приметил, когда он свернул на дорогу с боковой тропки, можно сказать, прямо из лесу вынырнул, четвертый обнаружился на самой середине дороги, и было похоже, что давно уже шел, наверно, с самого конца деревни, а что касается остальных, то я уж и сказать не могу, откуда они брались, откуда вылазили. Каждый из них кивал мне головой в знак приветствия и приветливо улыбался, ну, и я, естественно, обычным порядком чуть не машинально отвечал: «Гутен таг, герр Гроссвальд!» И даже потом, когда я уже сообразил, что здесь что-то нечисто, я все повторял каждому из них, как заведенный: «Гутен таг, герр Гроссвальд!»