— Постояли, походили, все съели, велели мне не плакать, потому что смерть — нормальная вещь. Больно все умные стали. Обшарили все углы и уехали, будто гнался за ними кто. А что хозяйство пропадает, до этого никому дела нет. Ни единой душе. — Тыльной стороной ладони она вытерла глаза и жалобно всхлипнула. — Пани! Я бы на край света пошла, если бы знала, как идти. Ксендз меня выругал, сказал, что бога гневить своими жалобами — грех. Как будто такой грех для человека сладок. И вот что я скажу: старики никому не нужны. Старыми руками, на старом своем горбу несем мы свою ношу. Наши дети ее из наших рук не примут, они землю не любят. Утром я проснусь и все думаю: что будет с этой землей и со мной, старой, когда силы меня совсем оставят?
— Не плачь, Зузя, — уговаривала сестру Зелинская, — не плачь.
— Легко тебе говорить, муж у тебя живой, здоровый, дочка послушная, и никто ничего с тебя не спрашивает.
— Ты вдова. Никто с тебя поставок не потребует.
— Да мне в конторе один сказал, что я молодая, для работы пригодная, — засмеялась беззубым ртом старуха.
— Хорошо вам, пани Дыбутова. Сын с вами живет. Внучка у вас красивая, — сказала Зелинская. — В доме чисто, порядок. Я всегда мужу говорю: «Лучше всех мне у пани Дыбутовой».
Позабыв про свой ревматизм, Зося стремительно подскочила с табуретки, словно бы никогда не болели у нее ноги. Была не была, сварит она для Зелинской кофе. Увидев, что в ее норке, так называла она свое хранилище с припасами, кофе почти не осталось, она была немного озадачена. Ну что же, придется отсыпать немного из Казиной банки.
— Что вы, пани Дыбутова, столько беспокойства, — церемонно говорит Зелинская, глядя на золотисто-синюю банку с кофе в руках хозяйки. — Мы спешим. Ей-богу. Зузя, покажи пани Дыбутовой телятину. Ну и пахнет этот кофий! Наверное, особый сорт, — вздыхает она.
Пока старушка разворачивала льняную тряпицу с телятиной, Зося принялась варить кофе. Руки у нее дрожали. Она все время прислушивалась, не идет ли кто.
— Пани Дыбутова, вы только взгляните, какой жирок на почке!
— Двух недель ему не было, — бормочет Зузя, похлопывая телячью ногу так, будто бы перед ней был живой бычок.
— Мы так рано сегодня выбрались, у вас, наверное, еще спят, — беспокоится прачка.
— Да нет, что вы! Невестка в больницу торопится.
— Она что, доктор? — с интересом спрашивает Зузя.
— Нет. Хотя да. Глаза лечит. Окулист.
— Тоже нужное дело, — вежливо говорит Зузя.
— Ну а та, другая? — понизив голос, осторожно спрашивает пани Зелинская.
— Да пока тут. Никак квартиру не получит.
— А у нее есть кто-нибудь?
— Да есть… Вместе с ней работает. На шесть лет моложе, но вроде бы человек приличный.
— Значит, у внучки и мать и мачеха, и все тут вместе под одной крышей? — говорит прачка.
— А не ссорятся они, в одном-то доме? — спрашивает Зузя, едва шевеля синеватыми губами.
— Что сделаешь? — оправдывается Зося, покраснев, словно бы ее поймали на чем-то нехорошем. — Да они и не видятся почти. Всем теперь некогда.
— Да, теперь все работают, а все равно трудно свести концы с концами, — кивает Зелинская.
Зося налила кофе в чашки и подала гостям.
— Без пенки. Молоко тощее.
— Ах, что за кофе, — расцвела в улыбке пани Зелинская: вкусный запах щекотал ей ноздри.
— Непривычна я такое пить, но тоже скажу — вкусно, — вторит ей Зузя, подкладывая в чашку сахар. — В городе и удобства, и чаек, и кофеек. Вот кто помоложе и бежит от нас, тесно им в родном дому. Один такой, он все ездит к нам уговаривать, чтобы все общее было, говорил, что теперь пришли лучшие времена. Где мне, глупой, это понять. Дети со своими отцами не уживаются, а тут говорят, что они с чужими будут жить в полном согласии. Попрошу я у вас немного водички, а то кофий этот для меня больно крепкий, — закончила она свою тираду.
Зелинская вытерла платочком рот и поблагодарила за угощение.
— Все теперь по-другому, чем в наши-то годы было, — говорит она. — Моя Броня, к примеру, музыкальную школу кончает. Учителя ею довольны. Ей жить легче будет, чем мне. — По-птичьи запрокинув голову, она победоносно глянула на Зосю и на сестру, видно было, что гордится дочкой.
— Дети теперь у нас мастера на все руки, — перебила ее Зузя, — как раньше, бывало, у господ: и поют, и играют. Я только не знаю, кто на эту барскую жизнь зарабатывать будет, когда мы, старики, музыке да танцам не обученные, помрем, а музыканты да певцы одни останутся. Боже ты мой, боже, — пропищала она.