Перевод Г. Языковой.
Богуслав Когут
КРОПИЛО КСЕНДЗА ЯКСА
С утра как бы шло к ненастью, но после обедни тучи потянулись выше, поднялся сильный ветер, похоже стало, что дождя не будет, и потому ксендз Якс отправился на это торжество. Люди толпились на дороге и во дворе, огороженном проволочной сеткой; скамейки и ряды стульев пустовали, даже самые пожилые не торопились занимать места, а все больше жались к воротам, с подозрением поглядывая на хмурое небо; молодежь сгрудилась у машин, стоящих за еще не оштукатуренными уборными. Ксендз Якс стал у стены, среди женщин, которые сперва предупредительно расступились, словно предоставляя ему лучшее место, а потом плотно обступили его, будто ему грозила какая-то опасность. Все ждали открытия торжества, и Якс ждал вместе со всеми, не без любопытства, но и без волнения. Он любил бывать с людьми — не только в церкви, где его отделяли от тысяч лиц балясины перед алтарем или возвышение амвона, нет, он любил бывать с людьми при любой возможности, и только потому, а вовсе не для того, чтобы лезть не в свое дело, пришел он сегодня сюда.
Если бы эту школу построили двадцать пять лет назад, ксендз Якс не стоял бы у стены, как праздный зевака, а пошел бы туда, где были сейчас эти люди, приехавшие в машинах. Пошел бы, чтобы свершить очень важный обряд освящения, благословения здания и произнести торжественные слова во славу господа и отчизны. А тут на тебе — этакое низвержение, с самого верха в толпу, сбоку припека, до смеха ли тут… И зачем тогда пришел?! Так, верно, думали молодые люди, которые оживленно переговаривались и показывали глазами на стоящего у стены ксендза. Люди эти были ему незнакомы, стало быть, не из прихожан; журналисты, должно быть, Якс сразу сообразил, что они подумали о нем, ибо лучше всех умел читать людские мысли и всегда угадывал, кто с чем явился в приход или в исповедальню, с какой горечью или с каким грехом — а людские грехи и людские горести удивительно схожи меж собою. Но молодые люди сильно ошибались. Старый ксендз отнюдь не страдал оттого, что ему приходится стоять у стены, как самому простому смертному; вот только ноги донимали его все пуще, и он с большим удовольствием присел бы — не в первом ряду и не за столом президиума, а на ближайшей скамейке. Видимо, какое-то важное лицо запаздывало, и без него нельзя было начинать. Впрочем, нетерпения Якс не испытывал: если уж сорок лет ждал он, так полчаса подождать нетрудно. Этой весной, когда его надолго свалил тяжкий грипп, Якс было совсем уж надежду потерял дождаться школы. В то время как раз заложили фундамент, но по деревне слух прошел, что стройку приостановят, потому что не выполняется план по сбору взносов в фонд школьного строительства. Якс тогда всполошился от этих слухов и принялся с амвона уговаривать людей, чтобы платили положенное. В порядочной деревне должна быть порядочная церковь и порядочная школа, а деревня, в которой он прожил ни много ни мало сорок лет, заслуживала быть порядочной деревней. Заметив удивление на лицах людей — не привыкли они слышать с амвона то же, о чем твердит радио и пишут газеты, — он стал напирать на то, что богу, мол, богово, а кесарю — кесарево. Потом Якса навестил декан, озабоченный состоянием здоровья старого приходского священника. Такая заботливость удивила Якса, но вскоре все выяснилось. Декан выразил сожаление, что приходский священник Якс на старости лет вмешивается не в свое дело и использует амвон и вообще святой храм в политических целях, чуждых вере и учению церкви господней. Якс неоднократно читал в газетах пространные статьи, осуждающие священников, которые проводят с амвона и в ризнице враждебную государству политику, а теперь в том же духе его винил сам декан. Впрочем, это не очень огорчило Якса, он был уже слишком стар, мало что на свете могло удивить его. И когда декан сказал, что он еще, чего доброго, включится в пропаганду противозачаточных средств, Якс просто невежливо рассмеялся и спросил, а какое имеет отношение гвоздь к панихиде. Ответа не последовало, декан тем самым дал ему понять, что считает бесполезным дискутировать с человеком столь неразумным. Несколько вечеров после этого не покидало Якса какое-то беспокойное чувство, словно он что-то проморгал, упустил или забыл, но в ближайшей воскресной проповеди он снова стал говорить о порядочной деревне, которой надлежит стыдиться того, что малыши — три первых класса — учатся в старой, ветхой корчме, которая того гляди завалится, а старшие и вовсе вынуждены ходить далеко, в школу на станции.