Дома Ядвига встретила ксендза мягким выговором: зря, мол, не послушал секретаря и не сел на почетное место, которое ему от бога и людей положено. А раз она знала, хотя сама на торжестве не была, — значит, люди уже об этом говорят. Хорошо это или плохо, что говорят? Пожалуй, все-таки хорошо, выходит, им не все равно. Он не стал объяснять Ядвиге, не стал растолковывать, что и так свершит положенное, что неважно, где слуга божий восседает, а важно, что творит. Похвалил ее за хорошие пироги и после обеда вкусил на диване от сна, спокойного и бодрящего.
К вечеру у новой школы уже никого не было. Исчезли скамейки и стулья, а эстрада перекочевала на другой конец деревни, к пожарному сараю, где устраивалось гулянье. Ксендз Якс видел из своего окна, как перемещалась эстрада, и зрелище это на минуту омрачило его. Опять не обойдется оно без поругания, кто-то кому-то по пьянке пробьет голову, а если и не пробьет, так уж без объятий под кустами дело не обойдется. Потом будут нести ему эти грехи, одни с искренним, хотя и кратковременным раскаянием, другие же просто по привычке. Да, ксендз Якс заранее знал все, что там будет, знал он и то, что предотвратить это не в его власти.
Кропило, белый пучок липовых стружек на белом черенке, было легкое — вот-вот из рук выпорхнет; такое кропило лежало на белой скатерти в каждом доме, куда он заходил на рождество. Но это было просто невесомое — то ли дерево очень уж высохло, то ли казалось так. Держа кропило в руке, он вспомнил, как освящал пожарный сарай, сколько же это лет прошло? — да, почитай, уже тридцать. А разве от того, что сарай был освящен, меньше дурного творилось по его углам? Якс изумился этой мысли и осудил себя за малодушие — нельзя же так дотошно высчитывать, сколько пользы приносит каждая капля святой воды. Он даже заподозрил, что это из-за собственной его слабости и лености приходят ему такие мысли, от которых всего лишь шаг до того, чтобы отказаться от освящения школы. Нет, никогда еще не ленился он и не увиливал, делал то, что делать ему надлежало, и теперь быть посему.
Поздно ночью он вышел, пряча под пальто кропило, хорошенько смоченное в святой воде. Долго стоял на дороге, прислушивался; в такую ночь, когда пьют и гуляют, того и гляди наткнешься на кого-нибудь. Но была тишина и тьма непроглядная, низкие тучи стояли над макушками тополей, и ветер тихо постанывал в плетнях. Якс направился вдоль плетней по дорожке, наезженной мотоциклами — все хоть какая-то польза от них, — шел торопливо, будто что-то гнало его вперед. Перед новой изгородью новой школы он остановился запыхавшись, едва переводя дух. Калитка была заперта на замок. Этого ксендз никак не ожидал. Как же быть? Не прыгать же, как вору, через ограду, да и не под силу это ему. Делать что-то таясь было не в правилах Якса, разве что в далекой молодости случалось, и теперь он стоял растерянный, беспомощный перед этим маленьким железным запором. Сердце колотилось в груди от переполнявшего его волнения, а может, потому, что он шел слишком быстро. Страх стал охватывать его, грозя через минуту парализовать полностью. Спешить, снова спешить… Ксендз взял кропило и широко размахнулся, чтобы преодолеть расстояние между калиткой и школьной дверью. Но тут кропило выскользнуло у него из пальцев и упало с чуть слышным стуком на черный гравий дорожки, белея там как большой цветок. Якс оглянулся, не видел ли кто — ведь если видел, то уж наверняка на смех поднимет, — и торопливо отошел от калитки. Но тут же замедлил шаг и остановился в нерешительности: у него было такое чувство, будто собственную руку, а не деревянное кропило оставил он за железной изгородью. «Господи боже, прости мне», — шептал Якс, чувствуя желание преклонить колени, но не сделал этого, а собрался с силами и потащился к дому, не столько испуганный, сколько сконфуженный. «А что, если Ядвига услышит, — подумалось ему, — а может, она слышала, как я выходил? Боже, сделай так, чтобы она не проснулась», — молил он в отчаянии, и бог внял ему. Свалившись на диван, словно после тяжкой работы, он постепенно успокоился, но спокойствие это было ненадежно: что будет утром, когда найдут кропило и станут гадать, кто и зачем его сюда принес? К нему придут — тот секретарь или еще кто-нибудь, — спросят, а ведь он не станет лгать, — и что потом? В газетах напишут, что ксендз Якс поднял кропило на светскую школу, будет посмешище, — только этого и не хватало на старости лет. Он хотел помолиться, но не смог оторваться мыслями от кропила, перед глазами все еще была та картина: цветок, белеющий на черном гравии. А может быть, ничего и не будет, может быть, кто-нибудь, найдя кропило, просто выбросит его в мусорную кучу — и все. В мусор! «Господи боже, прости старому слуге твоему!»