— Я же говорил, что он хитрый тип, — сказал Зуб, медленно приближаясь по набережной. — Ты, Вацусь, стереги там рыбу, наше добро никто за нас стеречь не будет.
Вацусь встал и снова полез наверх. Рыбы были облеплены песком вперемежку с кирпичной и угольной пылью.
— Пап, забери у него! Па-ап… — крикнул Болек, чуть не плача.
Старик сделал несколько шагов вслед карабкавшемуся Вацусю.
— Брось, гнида, не то утоплю, как кота паршивого!
— Вацусь, да он покушается на твою жизнь, — сказал Зуб. — Позвать милицию?
Вацусь углядел несколько выбоин на откосе и запрыгал по ним вверх, хлеща рыбой о камни. Но прежде чем он достиг ровного места, Болек, ловко вскарабкавшись по склону, догнал его и с отчаянием вцепился в кукан.
— Пап! — испуганно крикнул он. Приятель Зуба пнул его в колено, но Болек все же не выпустил кукан из рук.
Они начали вырывать его друг у друга. Наглость Вацуся приуменьшилась, и он лишь с бешенством ругался, понося Болека последними словами. Десятка полтора рыбин сорвалось со шнура. Но тут подоспел старик и сильной костлявой рукой дернул кукан к себе.
Висевшие на нем рыбы рассыпались с разорванными ртами по земле, как ивовые листья, ободранные резким движением сжавшей ветку ладони. Все трое остановились, тяжело дыша.
— Оставь им это, — сказал стоявший на набережной Зуб. — Пусть уж наше добро пропадает.
Вацусь постоял еще с минуту, готовый снова броситься в бой.
— На, удавись на нем, — он швырнул Болеку в лицо пустой кукан и не спеша вылез на набережную.
— Давай на канал пойдем, — предложил Зуб. — Там рыба лучше клюет.
— Что-то нам не везет нынче, — заметил, все еще тяжело дыша, Вацусь.
— Я же говорил, рыба как монета нынче…
И они пошли, размахивая своими удочками-прутиками, которые со свистом рассекали воздух.
Старик поднял небольшую плотву и отер ее о штаны. Она зияла разорванным пополам ртом, расцвеченным скудной у рыб кровью.
— Сукины дети, — сказал он.
Болек нашел своего карпа, обмыл его в реке и теперь пытался срастить туловище с державшейся на одной только кожице головой.
— Господи, надо же, какие рыбы! — сокрушался мальчонка.
Он начал прикидывать в уме, как же унести теперь отсюда рыбу. Проткнул прутик под неразорванную часть жабр карпа. «Нет, — подумал он, — с другой стороны никак не вытащишь».
— Болек, покажи, чего наловил!
Он оглянулся. На набережной стоял Петрек-колченожка с длиннющей удочкой. Болек швырнул мертвого карпа в реку и ответил:
— Соплей перешибешь, кошка и та бы не наелась.
А потом, обращаясь к отцу, сказал:
— Пап, темно становится, пойдем домой.
— Сукины дети, — повторил старик и, спотыкаясь о кирпичи и камни, пошел сматывать удочки.
Перевод З. Шаталовой.
Юзеф Ленарт
ЧУДЕСНЫЙ СЕНТЯБРЬ
Шел в отечестве кривдам счет,
Он чужою рукой не будет погашен…
День пробился из предутренней серости багряным проблеском, исподволь воспламеняя скаты крыш приземистого городка, фрагменты которого можно было видеть из окна камеры. Свет все ниже опадал на серую штукатурку, обнажал подтеки возле водосточных труб и наконец ослепительными вспышками заиграл в глубине улицы на стеклах дома с балконом.
Окна других камер были забраны так, что заключенные могли видеть лишь небольшой кусочек неба: ровно столько, чтобы знать, какая погода, и разглядеть птичий перелет. А Бееру было доступно целое богатство красок — у него же самый долгий тюремный стаж — за эти краски любой готов был заплатить трехдневной голодовкой. Откуда им было знать, что это счастье через неделю-другую обернется лишним мученьем…
С той поры как Бееру разрешили смотреть в окно, он осознал, что мысли его и поступки никак не влияют на ход реальной жизни, той, что снаружи. Люди шли по улице, всего в нескольких метрах от него, у самых его ног, чужие и удивительно далекие; он ждал, что его заметят, улыбнутся, но они не поднимали глаз. Он прижимался лицом к частой железной решетке и порою еле сдерживал крик.
Обычно по утрам они наблюдали за домом на другой стороне улицы. Ждали, когда отворится дверь на балкон: именно тогда солнце, отраженное от стекол, мелькало неожиданным, быстрым зайчиком по стенам камеры. Сначала на балконе появлялся Старикан — худой, как жердь, владелец лавочки, спустя минуту выходила маленькая, но толстая женщина, не то жена его, не то прислуга. А потом показывалась Джульетта в ночной рубашке из розового шелка. Ее могли звать как угодно — для Кароля она была Джульетта. Выходили так каждый погожий день, будто, проснувшись, спешили убедиться, что мир еще существует.