— Какой мир, Юно? Ваш?
— Нормальный мир, человеческий. Он только один.
— Ошибаетесь, начальник.
— Так вот, если мы вас выпустим, Беер…
При этом последнем разговоре запомнилось лицо Юно — красное, со шнурами набухших жил на лбу. «Я сгною тебя, Беер, сгною, проклятый большевик». Но у Юно были слабые нервы: он не выдержал многочасового грохота сотен кулаков в железные двери. И Беер вернулся в свою камеру к Испанцу и Рыжему Альфреду, которых два года назад французы схватили при переходе через Пиренеи и отослали на родину. Если бы не сняли с окна «намордники», в этой камере было бы так же, как пять лет назад, когда сюда пришел Кароль. Те же серые, испещренные именами и изречениями стены, пропитанные сыростью и скукой дней, лишенных смысла.
Думая о своих разговорах с Юно, Беер обнаруживал в себе что-то тревожащее: в нем не было ненависти к этому человеку.
Он чувствовал: что-то в нем перегорело. «Может, на это они и рассчитывали? Ведь им-то хорошо известно, что когда ты на пределе в этих четырех стенах, то приходит бессилие или равнодушие… Значит, им удалось что-то сжечь во мне?»
Спешка, лихорадочная суматоха на улице были чем-то несущественным, далеким, чужим. Это встревожило его; когда им овладевало безразличие к тому, что происходит во внешнем мире, его охватывал страх, что он умирает.
— Беер, слышишь? — Кароль ткнул его локтем.
Грохот заполнил городок и долго волнами перекатывался над ним. Потом стены тюрьмы начали дрожать уже ощутимо, и грохот достиг кульминационной точки. И вот на улице возле дома с балконом появился первый танк. Испуганные лошади, таща за собой подводу, подались на тротуар, повалили низкий зеленый заборчик и остановились в саду, запутавшись в ветвях деревьев. Открытые люки танков обнажали темное нутро, солдаты сидели на краях башенки выпрямившись и казались странно плоскими, как будто людские туловища скипелись с железом машин. Улица замерла. Какой-то подросток вскинул руки и, размахивая палкой, восторженно выкрикнул что-то, но тут же сник, потому что солдаты не ответили, а прохожие были какие-то каменные, молчаливые.
За танками шла кавалерия; лязг моторов и гусениц постепенно стихал, и улица заполнилась неритмичным, но очень выразительным, даже мелодичным цокотом конских копыт. Уланы были сосредоточенны, торжественны и ярки, они лучше, чем танки, вписывались в фон из двухэтажных домиков с балконами и высящихся над ними тополей.
— Беер… — Кароль оборвал, как будто боясь высказать вслух свое предположение. — Беер, а вдруг это уже началось?
Беер молчал. Когда удалился последний эскадрон и стихло клацанье копыт, Беер саркастически сказал:
— «Бравые ребята, как с картинки взяты!»
Потом добавил:
— В опереточных фуражечках не воюют. Хотя… Белогвардейские офицеры шли на большевиков четкими колоннами, в начищенных сапогах и в белых перчатках. С шиком, прямо на «максимы».
Испанец уже давно стучал в стену, наконец он стал лупить в нее башмаком. Стена отзывалась глухо, как будто звук проходил через фильтр из ваты. Беер присел на нары и простучал в ответ: «Чего тебе?»
«Что это там?» — спросил Испанец нетерпеливо. Он сокращал паузы между ударами, и Беер с трудом угадал вопрос.
Гул моторов снова заполнил городок, нарастал он быстро и угрожающе. Прежде чем Беер успел подойти к окну, самолеты пролетели где-то сбоку; он сообразил, что они делают круг над городом. Долго слышалось их гуденье — значит, тут, не улетели. Спустя минуту они услышали мощные взрывы там, куда скрылись колонна танков и уланские эскадроны. И только спустя несколько секунд увидели приближающиеся самолеты: с низким ревом они вынырнули из-за тополей парка и шли прямо на тюрьму.
Кароль потянул Беера за плечо:
— Задарма погибнешь…
Беер стряхнул его руку и припал лицом к решетке. Первый самолет пролетел над ними, и Беер заметил на его корпусе черный крест с белой окантовкой. Кароль крикнул что-то, но его заглушил рев второй машины. Беер оглянулся: Кароль вжал голову в плечи и расширенными глазами вглядывался в третий самолет. Потом не выдержал: неожиданно отскочил в глубину камеры и закричал, колотя кулаками в дверь.
Последний самолет бросил бомбу сразу же, как только Беер его увидел. Она оторвалась от фюзеляжа медленно, неохотно и косо шла к земле, лениво покачиваясь, очень долго, как будто тщательно выбирала себе цель. Бееру показалось, что окно залила волна огня, и он почувствовал на лице горячее дуновение. Его отбросило чуть не к самой двери.
Он встал и вернулся к окну.
Там, где еще минуту назад стоял дом с балконом, медленно оседала пыль. Виднелись темные очертания шторы из рифленого железа — она торчала над мостовой, заваленной кирпичами, — балюстрада балкона, причудливо и чудовищно изогнутая, поломанные балки и стропила. У перевернутой подводы осталось только два колеса, передок ее, закинутый в сад, протыкал небо сломанным дышлом. Один конь лежал среди деревьев с распоротым брюхом, он еще вскидывал голову и бил ногами; другой, путаясь в упряжи, метался, обезумев, высоко задрав морду, наконец выскочил на улицу и тяжелым галопом понесся в онемевший от ужаса город.