Вскоре улица заполнилась толпой навьюченных беженцев. Они выходили из домов, торопливо запирали их, и вливаясь боковыми притоками в русло главной улицы, устремлялись на северо-восток. Они тащили узлы и чемоданы, толкали впереди себя двухколесные тележки, груженные скарбом, тянули за руки детей, истерически кричали, ругались. Проходя мимо разрушенного дома, они с тупым изумлением смотрели на торчащую над их головами железную штору и стынущую за поваленным заборчиком тушу першерона.
Кароль устал колотить в дверь, теперь он припадал к ней ухом, не в силах поверить в тишину тюремного коридора. Издалека доносился приглушенный стук, но это тоже была тишина, а ему так хотелось сейчас услышать шаги надзирателя. Наконец он оторвался от двери, и Беер услышал за спиной стук его деревянных колодок. Кароль встревоженно сказал:
— Никого нет.
— Рано еще, — сказал Беер.
— Как это рано? Ты думаешь, что Юно… Ты что, дурак, Беер?
Беер ответил не обернувшись:
— Нет, не дурак, Кароль. Просто я считаю, что Юно тоже человек, как ты и я…
— Ты считаешь?
— Так мне кажется, — ответил Беер уже менее уверенно.
Вдруг он почувствовал всю тяжесть своей беспомощности: он сознавал, что не рассчитывает на благородство Юно, и вместе с тем обрекал себя на пассивное выжидание. Пограничный городок вряд ли располагал силами, кроме нескольких танков и двух уланских эскадронов, наверняка разгромленных во время налета. Это, видимо, знали все те, кто тянулся сейчас в беспорядочном шествии подле стен тюрьмы, поскольку шли они на восток, где должна была быть какая-то укрепленная линия обороны. Ничто не указывало на эвакуацию тюрьмы. Беер подумал было, что Юно растерялся и, как только придет в себя, велит открыть ворота, но тишина тюремных коридоров все ощутимее воспринималась как приговор.
— Кароль!
Кароль отпрянул от двери и подошел, Беер повернулся к нему лицом.
— Передай Испанцу и дальше… Все к окнам. «Хотим на фронт». Если Юно нас не выпускает, то люди выпустят, — указал он кивком на улицу.
— На фронт? — удивился Кароль. — Ты что, тронулся?
— Передавай! — резко ответил Беер.
Кароль присел возле нар и, упершись левой рукой в стену, правой быстро выстукивал приказание. Снаружи до слуха Беера доносилась слабая канонада — артиллерия работала в нескольких километрах к югу от города.
Окружают.
Эта мысль не оставляла его, то и дело возвращаясь, как назойливый рефрен. Вот, значит, почему они идут не прямо на восток… Сквозь вопящую толпу беженцев пробивался чей-то автомобиль. Шофер нетерпеливо давил на клаксон, но толпа расступалась неохотно: мужчины бранились, женщины завистливо и враждебно заглядывали внутрь. Когда автомобиль уже миновал окно Беера, послышался громкий крик:
— Господин начальник! Господин Юно!
Надзиратель подбежал к машине и на бегу постучал кулаком в стекло. Стекло опустилось, и надзиратель просунул голову внутрь. Беер прикусил губу, на минуту у него потемнело в глазах, так что он привалился к стене. Улица ускользнула из глаз. Но через мгновение Беер снова услышал клаксон. Он подошел к двери и, вслушиваясь, припал к ней щекой — он чувствовал, как железо охлаждает его горящее лицо. Потом вернулся к окну: четверо надзирателей перебегали мостовую, расталкивая навьюченных беженцев, один из них на бегу стаскивал китель.
Кароль уже кончил выстукивать и выжидающе смотрел на Беера. Нервно сглотнув слюну, он наконец произнес:
— Тихо?
Беер беспомощно улыбнулся:
— Хуже, нас оставили.
У Кароля вдруг опали руки, он, ссутулившись, сел на нары, потом подошел к окну и, глядя на проходящих внизу людей, тихо засмеялся:
— Ты глянь, все волокут: пропотелые перины, о, гляди, старик часы со стены снял и отпрыска своего заставил тащить… Они любили покой! Ох, как они его любили, так что даже, боясь скандала, позволили бы у двери своего дома человека зарезать, делая вид, что не слышат, как тот зовет на помощь. Французы тоже любили покой: отправили Рыжего Альфреда и Испанца с Пиренеев прямо в руки Юно. На их глазах фашисты прикончили республику в Испании. А теперь идут, гляди на них, Беер, идут как стадо баранов. Юно-то удрал? А надзиратели, Беер, надзиратели? От надзирателя нечего и требовать, чтобы он рисковал. Нет, ты погляди, как идут, даже взгляда не поднимут, сволочи, на стену, за которой мы сидим, хоть и сидим-то мы потому, что они такие, какие есть, а мы хотим их осчастливить справедливостью, на которую они плевать хотели. Слышишь меня, Беер? Плевали они на справедливость, они же покой обожают…