Когда в феврале 1945 года я вернулся в Варшаву, то сразу пошел на улицу Марии Казимеры поздороваться со своим домом. Но дома не было. От него осталось лишь немного щебня да кирпича. Я огляделся вокруг и тогда заметил беседку. Удивительное дело. Сгорели все соседние дома, а беседка осталась невредима. Стояла на своем месте, точно на этой улице и на этом дворе ничего не случилось. Я неторопливо направился к ней, поскольку некуда мне было спешить. Подошел к беседке и увидал могилу. Такую маленькую, почти вровень с землей, но с крестом и деревянной дощечкой. Надпись расплылась, и я наклонился пониже, чтобы прочесть: «Мечислав Сковронек: 16 лет, харцер». В ту пору я уже разучился давать волю чувствам, ибо подобные кресты были для меня вещь нормальная. Даже сердце не забилось сильней, только как-то обыкновенно подумал о Метеке, о всяких его пустых и толковых затеях. И когда вот эдак размышлял, то мне вдруг припомнилось, что именно Метек нашел в этой беседке пепеэровские листовки, которых ксендз не пожелал освятить. Я заглянул в беседку. Она была пуста, от освященного алтаря не осталось и следа. Вот там была Лидка в белом платьице, рядом коленопреклоненный ксендз, а здесь прижатый к стене Метек читал листовки. Кто их тут спрятал, действительно ли Маевский? О Метеке я могу кое-что рассказать. Он был, что называется, свой в доску. А вот о Маевском не могу сказать ни слова. Видал его несколько раз, кланялся ему, поскольку был приучен кланяться старшим. А позже читал красное извещение. И в нем значился Маевский. И это все. Если бы не могила Метека, я, пожалуй, и не вспомнил бы, что жил такой человек, который где-то сражался, за что-то погиб и его-то могилу никому не найти, даже днем с огнем.
Перевод М. Игнатова.
Тадеуш Лопалевский
МОЛОДОСТЬ
Заспорили они из-за гитариста. В эстрадном ансамбле появился как раз тип, который пел любовные куплеты, эффектно себе аккомпанируя. Мирка сразу же приглянулась ему и, считая, видимо, что эти страстные мелодии были адресованы именно ей, начала улыбаться на свой манер, подмигивать и вообще строить мины, которые она считала неотразимыми. Когда оркестр умолк и танцевавшие пары возвращались на места, она подошла к эстраде и затеяла с ним разговор. Он смотрел на нее, как ястреб на ошеломленную куропатку, — хищно и с вожделением. Ярек не сомневался: они договариваются встретиться в другом кафе.
Наконец она вернулась и села за столик, чтобы допить остывший кофе.
Тогда он подчеркнуто спокойным голосом первым нарушил молчание:
— Ну, на сегодня, пожалуй, хватит. Идем.
Она вынула из сумочки карандаш и, поглядывая в зеркальце, подвела глаза.
— И не подумаю! Самое веселье начинается, людей полно. — Она положила карандаш в сумочку и вынула кисточку для ресниц. — Этот, с гитарой, ничего, а?
— В этом пестром пиджачишке он похож на клоуна.
— А слушать его приятно. И голос есть, и талант. Если бы только кто ему помог…
— Значит, не идешь? — прервал он ее.
— Нет!
— Учти, останешься одна, — сурово предупредил он. — У меня завтра коллоквиум.