— Ждешь автобуса? — обратилась она к нему таким тоном, как будто бы они никогда не ссорились. — И давно?
— Порядочно. — Помолчав минуту, он с иронией спросил: — Ну как, натанцевалась вдоволь?
— Ага!
— Весело было?
— Ага!
У нее был неисчерпаемый запас интонаций, обогащавших содержание этого междометия. Он влюбился в нее и из-за этого. Но когда то было!
— Значит, в итоге довольна?
Она взглянула на него из-под пряди, волной спускавшейся на брови, откинула со щеки другую волнистую прядь и решилась наконец сесть рядом. Но ответила невпопад:
— Редко ходит в это время, правда?
— А мне начхать, — заявил он, передразнивая ее манеру. Она поняла это и фыркнула со смеху.
— Что ты сказал? Повтори!
— Слава богу, едет. — Он поднялся со скамейки, но, прежде чем двинуться с места, бросил небрежно: — Я-то думал, проводит тебя гитарист в клеточку.
— Почему ты так решил?
— Я же видел, как ты с ним договаривалась.
— Надо было слышать, а не видеть! И надо же, к чему прицепился!
— А почему бы нет?
— Я советовала ему поискать тексты получше. То, что он пел, никуда не годилось!
— А ты же говорила, что он парень ничего.
— Я изменила свое мнение, когда он начал петь одну песню глупее другой и в довершение всего хвалиться, что сам сочиняет их.
Они шли к остановке медленно, словно уступая друг другу дорогу. Тем временем подъехал автобус и остановился точно возле них.
— Почему же ты не садишься? — спросила она, вертя прядь волос, свисавшую вдоль щеки.
Он с подчеркнутой галантностью поклонился ей:
— Женщин положено пропускать вперед! Прошу вас!
— Я, пожалуй, пройдусь немного, — ответила она, оглядываясь налево и направо, словно ожидая увидеть кого-нибудь поинтереснее.
— Хочешь избавиться от меня, — вздохнул он.
Она возмущенно возразила:
— Это ты избавился от меня, бросив посреди зала, как дурочку. Может быть, ты ожидал, что я побегу за тобой по улице? Не дождешься! — В ее дрожащем голосе он почувствовал слезы, и словно бальзамом наполнилось его сердце.
— Ну так как, садитесь? — Кондуктор, держа руку на кнопке звонка, высунулся из двери.
— Езжай, папаша! — вежливо ответил юноша.
Автобус тронулся, а они пошли по аллее в противоположном направлении. В тумане слабо поблескивали уличные фонари. Юноша и девушка, полуобнявшись, с дружным смехом скрылись во мраке.
Перевод В. Светлова.
Владислав Махеек
ПАСХА, ГОД 1945
На второй день пасхи 1945 года, вечером, я возвращался от моих друзей, живших в окрестностях Т. Со мной, как всегда, ехал коренастый Сташек в своей неизменной конфедератке. Я спешил в родную деревню. Примерно в то же время отправился на задание наряд милиции.
Мы ничего друг о друге не знали и встретились при весьма неожиданных обстоятельствах. Забегая вперед, скажу, что дело дошло до перестрелки; на нас внезапно напали, пришлось защищаться. Оказывается, уездную комендатуру известили о том, что на ее территории орудует банда. По телефону был поднят на ноги весь повят и объявлена боевая готовность. Как вышло это недоразумение, расскажу по порядку…
Весело и приятно провели мы время у знакомых. Настроение у всех было приподнятое, этому способствовал длинный, щедро уставленный стол, украшенный барвинком, ну и, конечно, тогдашняя политическая ситуация. Известно ведь, какое мы переживали время.
…В этот дом на пригорке, расположенный примерно в двухстах метрах от железной дороги и примерно на таком же расстоянии от другого жилья, мы приехали лишь к обеду, опоздав на два, а то и три часа. Нас встретили во дворе с притворным возмущением: на что это похоже, так опаздывать, у людей, мол, в горле пересохло. Но этот номер не прошел, выдавали физиономии, сиявшие не только от солнца, что, подобно земле, обрело свободу и вместе со всей природой плыло к зениту. Даже куры закудахтали громче, а прослушав петушиную арию, стали бурно выражать свой восторг, чертя трехпалыми лапками по мокрой еще стежке. Все сущее идеально гармонировало с настроением гостей и хозяев. Похоже, что мужчинам либо совсем удалось преодолеть тяжкую «оккупационную болезнь», либо они были на грани выздоровления, которое зависело только от окончания войны. Под «оккупационной болезнью» подразумевался как излишний пессимизм, так и излишний оптимизм. Иногда это пострашнее, чем удар в лицо или даже пуля в лоб… Теперь, когда они вспоминали прошлое, на их лицах не было следа ни беспочвенного оптимизма, ни безнадежного пессимизма времен оккупации. Следует притом заметить, что за столом собрались люди самых различных убеждений; были и такие, что верили в скорое примирение всех противоречий внутри страны на основе весьма туманного соглашения между Берутом и лондонским правительством. Впрочем, разница во взглядах враждебного, непримиримого характера не носила, она выливалась скорее в обмен информацией. Однако в двух пунктах мнение было единодушным: все осуждали наше опоздание и требовали, чтобы я им в с е объяснил.