Он не отвечал, тяжело, ошалело выгребаясь из своего логова.
— Одевайся! Пойдешь со мной в полицию!
Михал вскочил на ноги. Лицо его исказилось от страха. Он возразил неуверенно:
— В полицию? На всю деревню осрамиться хотите, мамаша? Врагов нажить?
— Так что же мне делать, Михал? Что делать? Неужели простить? Три мешка стояли, гляди, вот тут, а теперь только два. Вон еще вмятина осталась заметная. Вместе с мешком уволок, зараза, чтоб ему ни дна ни покрышки!
Михал вздрогнул. Ему стало не по себе.
— Ступай и позови полицию! Может, найдут вора. Мешок, надо полагать, не сожгли, такой крепкий был…
— Незачем ходить в полицию, все равно не найдем, а люди, мамаша, на смех нас подымут, что мы своего добра не уберегли! Лучше оставим это.
— Такое твое слово? — Она вдруг уставилась на сына, и в глазах ее вспыхнул недобрый огонек. — А если это Ягна сделала?
Михал помалкивал. Усмешка скользнула по его губам.
— Чего молчишь? Ягна змея, хоть и родная дочь. Мне уже не раз такое думалось. Беспременно она выкрала у меня этот мешок! Она, кому же еще? Чужой? Чужие сюда не вхожи.
Внезапно она подскочила к нему в яростном порыве.
— А ты чего стоишь как истукан и пялишься на меня?! — закричала мать. — Чего язык проглотил? Такой из тебя хозяин? А может, сам украл? Ради праздника? Признавайся, стащил у меня зерно?
Михал невольно попятился, как от удара. Ему сделалось жарко и муторно.
— Нет, мамаша, не крал я, — прошептал он, — я еще у вас ничего не выносил со двора. Сами знаете…
— Не выносил, поскольку я за всем присматриваю, тебе только дай волю! Но теперь дознаюсь, кто меня обокрал! Пойду к Клементине, божьему человеку, и ключ ее все мне откроет и злодея укажет, — говорила она с жестоким злорадством, — но уж если дознаюсь кто, помилуй бог, обиды своей не прощу, ох, не прощу.
— Что вы глядите на меня так, будто я утащил зерно? — выдавил Михал. — И чего так голосите?
— Мне ли не голосить? — заламывала она руки. — Обокрали меня, и мне еще плакать в затишке? Я по всей деревне пройти должна и горе свое выплакать… Слышишь?
Клементина, маленькая, как грибок, но еще шустрая бабенка, жила поблизости. Существовала она благодаря милосердию барскому и деревенского люда.
Графиня питала особую слабость к ее ключу, поэтому Клементине частенько перепадал какой-нибудь кус из барских кладовых, который она проносила под фартуком, пряча от завидущих глаз соседей, а остальные припасы раздобывала у односельчан, оказывая им всевозможные услуги.
Требовался им ключ — пускала его в ход, звали ее подсоблять по хозяйству — шла, хотя и поминутно сетовала на ломоту в пояснице.
Домишко у нее был маленький, ей под стать, с позеленелой от мха соломенной кровлей, втиснутый под обрыв и обросший кустами, где с рассвета до заката драла глотки туча сварливых воробьев.
В сущности, Клементине не нравилось ходить со своим ключом по дворам, но все зависело от того, кто вызывал. Перед крепкими хозяевами она сгибалась в земном поклоне, на равных себе смотрела свысока.
Принимали Клементину в деревне по-разному.
Иные в открытую посмеивались над ее ключом, но большинство к ней благоволило, более того, даже уважало Клементину, приравнивая ворожбу к религиозному таинству, которое связывает бога с людьми, дабы людям этим оказывать помощь.
Если ты посредством одной тебе известных молитв общаешься с богом и он внемлет тебе, чему имеются доказательства, — это великое достоинство в глазах многих!
Что же касается манипуляций с ключом, то тут уж сам господь ее наставил. Она так рассказывала:
— Явился он мне во сне, огромный-преогромный, господь бог, борода до земли. Но лица разглядеть не сподобилась. Ну, известное дело, лика господня простой смертный узреть недостоин. Возник он надо мной, поднял ключ высоко-высоко вверх и рек громовым голосом, да так, что все небо загудело: «Вот, Клементина, божий человек, наделяю тебя способностью раскрывать злоумышления и проступки человеческие, что подобны сорной траве. Выпалывай ее, Клементина, и прикажи предавать огню на перекрестках». Так повелел мне сам Иисусик…
Можно ли было после этого не верить вещему гласу ее ключа?
Однако Клементина не сразу вошла в доверие к людям, равно как и не сразу взялась за ключ, хотя живот праведный вела с самого начала, едва показалась в деревне.
Приплелась она откуда-то из-за гор, одна-одинешенька, сирая и немощная. У одних задержалась на денек, у других на два, потом наняла себе избушку, и с той поры вся жизнь ее преобразилась, как по волшебству.