— Эй, парень, держи руль! — кисло проговорил шкипер.
Мы выбрали из моря пустые порванные сети и, промерзая до мозга костей, чинили их до поздней ночи. Утром меня разбудили на вахту. Еще заспанный, я вылез на мостик. Море за ночь поседело. Высокие волны с носа проносились через всю палубу и пеной омывали стекла рубки. Я танцевал у руля — чистый балет. Палуба из горизонтального положения вставала неожиданными прыжками чуть ли не вертикально. Несколько раз я буквально повисал на рулевом колесе. И чувствовал, как все внутренности во мне переворачиваются при каждом сильном толчке.
В кают-компании я и смотреть не мог на еду. Запах пригоревшего жира преследовал меня даже внизу, в каюте. Море хотело меня выкинуть с койки. Наш кубрик находился ниже ватерлинии, и я слышал, как волны бьют и плещут о наружную обшивку. Корабль швыряло, качало, крутило. Мне казалось, будто я умер и все черти измываются над моим телом, заключенным в стальном гробу. Я обливался потом. Раскрытым ртом хватал воздух, как рыба, вытащенная на сушу, всеми силами боролся с горькой слюной и ежечасно вынужден был выскакивать на палубу.
В полдень мы бросили якорь у берегов норвежского острова Уитсира. Несколько островерхих домиков, и вокруг скалы, скалы и скалы. Мы стоим так близко, что можем различить их бурый, местами синий цвет, трещины, расщелины и причудливые очертания. На скалистый остров целыми отарами набегают пенные барашки. Они бьются о первые скалы, взрываются многоэтажными гейзерами, потом устремляются дальше, выше, лижут скалистые пороги, чтобы минуту спустя, подобно снежной лавине, скатиться вниз, к подножию скал.
Мы починили трал. Боцман, глядя на скалистую Уитсиру, ни с того ни с сего высказался:
— Не хотел бы я здесь помереть. У нас-то хоть по крайности песочек мяконький, а тут что на твоей могиле вырастет?..
Палуба уходит у меня из-под ног. Мокрая, холодная и соленая волна обрушивается на спину. Опустошенные внутренности норовят выскочить наружу. Я бросаю работу и перевешиваюсь через борт.
— А ты знаешь, парень, для чего на море штормы?.. Чтобы всякий слабак моряком не стал! — слышу я за спиной голос боцмана.
Судно обречено на пляску, будто на вечные муки. Этому не видно конца и, кажется, никогда не будет. Желудок подкатывается к горлу, потом опускается обратно. Мне вспоминается, как ровно две недели назад я получил мореходную книжку и не мог дождаться, когда наконец выйду в море. Мне кажется, что с тех пор прошла целая вечность.
Море немного успокоилось, и мы вышли на промысел, но из района лова снова пришлось удирать. На этот раз мы укрылись в одном из норвежских фьордов, будто скользнули в мир тишины. Темно-зеленая спокойная вода здесь едва рябится под легким ветерком. Покой и недвижная палуба под ногами. Лучи холодного солнца превращают воду фьордов в сверкающее зеркало. В этом пейзаже из голых скал, гор и воды самым прекрасным были тишина и недвижность.
Мы подняли якорь. Выскользнули из фьорда и курсом норд идем на банку Викинг.
Мы выбрасываем сети за борт. Блеклое, негреющее солнце севера искрится и играет на синих волнах, увенчанных белыми гребешками. Стылое небо накрывает нас жемчужной раковиной. Мы вытаскиваем сети из моря. Еще издали видна трепещущая в сети рыба. Над судном парят тучи альбатросов. Они распластывают широко и недвижно белые крылья (черные ровные кончики их будто кто обмакнул в аспидную тушь) и потом камнем стремительно пикируют с неба в море, почти мгновенно выхватывая из воды зазевавшуюся рыбину.
Чистым серебром заблестело на палубе бочек на сто селедки.
— Благодарствуй, господи, за хлеб и сельдь наши насущные, — крестится боцман, снимая вязаный берет, и, изрыгая проклятия на всех доступных ему языках, гонит команду на работу.
Селедка переливалась на солнце, трепетала, искрилась и пахла свежестью моря. Даже «Старик» сошел с мостика и бродил по пояс в живом серебре. Пробормотав, что селедка самая прекрасная в мире рыба, он направился обратно к себе наверх.
Мы подхватывали мешки с присоленной селедкой и наперегонки заполняли громадные бочки. Мы чувствовали себя геркулесами на службе богов. Потом «Старик» еще раз спустился с мостика с бутылью в в руке и отмерил каждому точно по полстакана.
В этот день мы еще три раза удачно забрасывали трал, но селедка не была уже такой ровной… Я «играл на мандолине» — так называлась у нас работа, на которую поставил меня боцман. Мандолиной — железным черпаком — я зачерпывал рыбу и бросал ее на ленту, с которой команда мгновенно ее расхватывала.
— Живей, живей! — подгонял меня боцман.
Пот заливал мне глаза. Спину окатывала боковая волна. Позвоночник превратился в стальной прут, который все труднее становилось сгибать и распрямлять. Я то и дело падал от волны и усталости, не успевая даже перевести дух.
— Живей, живей! — только и слышал я за собой боцманский бас.
Всю ночь мы чинили порванные сети. Ветер сечет дождем, выжимает из глаз слезы. Руки становятся словно взятые напрокат протезы. Закончили чинить сети под утро и тут же спускаем их за борт. Когда днем по пояс в рыбе я опять «играю на мандолине», раздается голос боцмана:
— Ого, дельфины идут под ветер. Наверняка шторм нам принесут.
Мне хочется посмотреть, как «дельфины идут под ветер», но в ушах боцманское:
— Живо, живо, малый! Пропадет дальфлот с такими рыбаками!
Судно начинает подниматься и опускаться на волне. Палуба уходит у меня из-под ног, и я теряю равновесие. Желудок все ближе подкатывается к горлу. Когда мы выбираем сеть, море врывается на корабль и окатывает с головы до ног. Мы хватаемся руками за что попало и снова бросаемся к сети.
Волны с носа все растут и расшвыривают рыбу по всей палубе. Мы стараемся поскорее закончить работу. Руки у меня в ссадинах, распухли, едва сгибаются, я не могу даже сжать их в кулак. В рваных резиновых рукавицах, охая от боли, я неловко раскладываю сельдь по расставленным бочкам и посыпаю горстями соли. Боцман в бешенстве раскладывает мое родословное древо по материнской линии вплоть до прапрапрабабки и наконец бормочет себе под нос:
— О Исусе Назарейский, ты сам бы слез с креста и врезал ему в ухо. Дай мне, милосердный, терпения! Если бы тебе довелось быть боцманом на этом судне, ты еще не так бы бранился для облегчения души.
Я лежу на койке с опустошенными внутренностями, подкатывающимися к горлу при каждом наклоне судна, и борюсь с горькой слюной. Сквозь обшивку корабля я слышу плеск моря над моей койкой. За стальной переборкой кубрика надрывно стонет корабельный винт. Порой у меня такое впечатление, будто он гудит в моей голове. И я начинаю думать, что мореходная книжка вообще досталась мне совершенно случайно, что для работы в море я не гожусь и настоящий моряк из меня никогда не получится.
В ночь моя вахта. Море бешено атакует судно, будто подгоняемое нерастраченной страстью всех утопших с самого сотворения света моряков. Сквозь иллюминатор рубки я вижу накатывающиеся из темноты на судно вспененные валы. Наш ковчег летит в бездонные пропасти, расселины, ямы. Потом носом взбирается на подвижные, заснеженные пеной вершины, дрожит, надрывно стонет от усилий и тяжких ударов волн, будто живое существо. В пустоте ночи нас сопровождает несколько белых чаек, которые вместе с нами упорно пробиваются сквозь шторм, наперекор волнам и ветру. Они садятся на покрытые пеной склоны водяных гор и снова взмывают, удерживаясь на хрупких, стройных крыльях в воздухе, неподалеку от нашего борта, будто хотят оградить его от бед в благодарность за рыбу, которой всегда могут подкормиться в соседстве с рыбачьим судном. Мне вспоминается старая морская легенда о том, что чайки — души утопших моряков, и сейчас я свято в это верю.
Мы переменили район промысла. Отказались от ловли тралом и теперь выбрасываем далеко в море дрифтерные сети. У нас это называется «играть на флейте». В железной каморке на носу судна, вертясь по кругу, я укладываю в бухту «чертов шнурок» — толстый витой канат, оплывающий варом. На палубу возвращаюсь весь перемазанный. Даже мои тяжкие мысли и те пропитаны этим варом. Закончив работу на палубе, иду на нос за якорную лебедку. Перегибаюсь далеко за борт, чтобы никто не видел моего лица.