Она шутила, смеялась, но не только шутила и не только смеялась. Время от времени она останавливала его и смотрела ему в глаза смело, вызывающе и испуганно, била его перчаткой по груди, в то время как он изо всех сил старался понять, что случилось за эти несколько недель, когда он потерял ее из виду. Он старался вспомнить, не было ли в чьих-либо словах хоть какого-нибудь намека, но ничего не мог вспомнить, а спросить не решался, потому что тогда она бы наверняка его высмеяла и все равно ничего не сказала. Последний вопрос она задала ему, остановив его у какого-то продовольственного магазина с мешочками крупы в освещенном окне. При свете витрины он сразу заметил происшедшую в ней перемену. У нее было измученное, желтое, некрасивое лицо.
— Можешь ты сказать мне ч и с т у ю п р а в д у? — Слабая улыбка скользнула по ее губам. — Я звонила тебе… Я только что говорила о твоих делах с людьми, приблизительно с час назад, и вдруг подумала: «Может, и он нуждается в с п а с е н и и, а если так, мы бы могли стать неплохой парой». В данный момент меня интересуют только нашедшие друг в друге с п а с е н и е, слышишь, Ясек?
— Твой что, уехал? Надолго? — наконец осмелился он задать вопрос.
— Откуда ты это взял? Кто тебе сказал?
— По-моему, ты сама сказала?
Он ожидал взрыва смеха, но она не рассмеялась, а даже, как ему показалось, слегка вздрогнула.
— О н, о н собрался в далекий путь, — сказала она внезапно изменившимся голосом, у нее все время менялся голос. — И меня, оказывается, тоже потянул за собой. Меня, Ясек, устроил бы и более близкий путь…
— Почему мы здесь торчим? Почему уже пять минут стоим возле этой витрины? — спросил он.
— Возле какой витрины? — удивилась она. — Ах да, это как раз тот дом. Здесь живет мой новый любовник. Тот, который говорит мне ч и с т у ю п р а в д у, Ясек.
Теперь он уже был уверен, что она шутит. Она смеется, у нее нет никакого желания уходить, но, когда он попробовал взять ее под руку, вдруг вбежала в ворота, пожелав ему — издали — спокойной ночи. Все это было так неправдоподобно, что через минуту он вошел в ворота, уверенный, что она спряталась и ждет его. Но за воротами ее не было; он успел заметить, как она юркнула во флигель. Потом где-то на четвертом этаже открылась дверь. А он стоял во дворе, все еще уверенный, что она, спросив несуществующего жильца, сбежит вниз прямо в его объятия. Но ничего этого не произошло. Несколько раз он отходил от дома, но каждый раз возвращался. Проведя около получаса в ожидании, то уходя, то возвращаясь, он наконец решительно направился в сторону центра. В голове у него был хаос. Он видел себя бегущим по лестнице, силой отрывающим ее от двери. Слышал, как говорит ей: «Если ты хотела меня видеть, если хотела, а ты мне это сама сказала, значит, ты меня любишь… Ты сказала, что он всегда говорит чистую правду Да моя вина в правде обо мне, в том, что я не чистый. Ты караешь меня за то, что я такой, какой я есть. И караешь… правильно».
Он шел в город и все время обращался к ушедшей женщине. Уставившись в небо с белой луной он чувствовал, что его сердце — подушечка, в которую методически втыкают иголки. В местах уколов появлялись — он видел это — маленькие пузырьки крови.
Перевод В. Бурича.
Михал Русинек
ДИКИЙ ПЛЯЖ
В отеле «Ланкастер», в котором я поселился, порядочно немцев. И в лифте и в холле раздается их громкий говор. Откуда они взялись здесь, на пляже Копакабана, догадаться нетрудно — они сами об этом разглагольствуют громко, а подчас и весьма спесиво, кто о своем Гамбурге, кто о Кёльне или Франкфурте.
В «Ланкастере» несколько их семейств, зато в соседнем отеле «Оуро Верде» немцы занимают целые этажи. Одни из них богатые туристы, гонимые чисто снобистским стремлением непременно побывать на самом красивом пляже мира, другие прибыли вроде на какие-то юбилейные торжества немецкой эмиграции в Бразилии.
Семью, что поместилась на одном со мною этаже, я встречаю ежедневно за завтраком. Их четверо. Они сидят за столиком под большим зеркалом, так что я вижу их и спереди и сзади. Две славные девчурки, лет десяти и двенадцати, младшая с личиком рыжего ангелочка, старшая светловолосая и тоже далеко не дурнушка. Сейчас как раз обе пьют апельсиновый сок. Их мать, полнотелая дама, сегодня, как и каждое утро, с видом добродушной и рачительной мамаши заботливо готовит бутерброды из оставшегося завтрака — сыра и булки, чтоб потом, на пляже, подкормить своих палеволосых кримгильд. Я вижу в зеркале, как она быстро перекладывает в сумку все, что осталось на столе. Вижу в зеркале пока только часть силуэта отца, его нос, левое ухо и другое, правое, а также толстую, красную бычью шею. Это интересный мужчина с отличной выправкой, на лице которого словно бы написана его биография. Он солдат, бывший, а может, и сегодня продолжает служить, просто переоделся в штатское, но в любой момент готов стать в строй. Его острый взгляд непрестанно за кем-то следит и словно пронизывает ближайшее окружение. Каждый день я слышу его голос, напоминающий жене и дочерям об их различных мелких обязанностях. То он что-то приказывает, то с умилением вспоминает проделки своего пса-боксера, оставленного в Гамбурге на попечение соседей. Когда я это слышу, мне становится не по себе. Это именно тот тон, тот гортанный выговор, который мы слышали на улицах польских городов двадцать пять лет назад. Немцу под пятьдесят, и поэтому вряд ли можно сомневаться, что и его голос раздавался четверть века тому назад на улицах завоеванных городов Европы. Где же такому бравому мужчине в те годы было еще находиться, как не в авангарде завоевателей. Именно такого рода рослые молодчики с ревом шагали тогда во главе колонн захватчиков.
День перенасыщен солнцем, впрочем, иначе здесь и не бывает в это время года, далекое от поры дождей, когда потоки воды буквально сносят машины с дорог.
Здесь, в кафе отеля «Ланкастер», есть кондиционер, но за окнами неимоверная жара. Выходишь и сразу же попадаешь в пекло, пот льет с тебя с утра до вечера. Но нет, сегодня я ни за что не отступлю, пойду на пляж, сегодня я непременно должен выкупаться в Атлантике. Три дня я колебался, а сегодня настроен решительно. Вот только бандаж…
Пляж тут же за окном, он тянется на восемь километров. Posto первый, posto второй, вплоть до posto пятого, граница которого как раз перед нашим отелем. Он не такой роскошный, как тот, рядом, из которого по тоннелю под проезжей частью авениды Атлантика можно попасть прямо на пляж, сразу в воду. Я и немецкое семейство, ежедневно посещающее пляж, должны перейти тротуар, мостовую, прогулочное корсо из уложенных в змееобразную мозаику бело-красных плиток, и только потом нас обнимает море золотого песка и бирюза Атлантики. В эту пору океан бирюзовый, позднее, когда солнце переходит в зенит, он становится синим.
Парит, будет градусов, пожалуй, с пятьдесят. Клубы влаги, целая вуаль испарений от песка поднимается над корсо до самых крыш тридцатиэтажных отелей. Здесь их целая лента — восьмикилометровый полумесяц. От залива Бото Фого и лысой Сахарной Головы налево до оконечности другого пляжа, Ипанемы, направо, на юге. Ипанема, Копакабана, Бото Фого — одни индейские названия.
На «нашем», расположенном близ отеля участке пляжа несколько тысяч человек. Иногда кажется, что от этой пестроты красок жара только усиливается. Чего и кого тут только нет! Что за буйство красок! И блеск смуглой до черноты кожи этой толпы людей, и причудливые костюмы понаехавших со всего света туристок, и повозки с красной надписью «Coca cola», и пляжные зонты в цветах и в полоску, и черные крылья бумажных змеев, носящихся над пляжем целыми стаями.