Ветер опрокинул зонт и отбросил его в сторону, рукой я не дотянусь, нужно встать, и мне становится стыдно, мне кажется, что толпа вокруг разглядывает мою ногу с развевающимся бинтом. Я понимаю их чувство гадливости. Но куда здесь спрячешься, не кричать же мне под пылающими солнцем небесами, что это не зараза, не болезнь, а просто попытка замаскировать ни в чем не повинный шрам. Печать войны, благородной, оборонительной войны.
Я вижу, как маленькая Мицци, уже в резиновой шапочке, тащит отца за локоть и что-то таинственно шепчет ему.
Я знаю, что она сказала. Брошенный вниз, на мою ногу взгляд весьма красноречив. Маленькая немка инстинктивно пятится к лежащей под зонтом мамаше. Муттер тоже должна знать, как выглядит раздетая донага правда.
Этот человек из 106-го номера какой-то калека или больной, возможно, у него нередкая здесь проказа, а может, что и похуже?
Люди испытывают отвращение к калекам, человек должен быть здоровым, сильным, с загорелой, словно лесной орех, кожей. Прокаженным вход в море воспрещен.
И я краснею от стыда, я, жертва преступления. О полученных на войне ранах слагаются патриотические песни и поэмы, но жизнь — не песня и не поэма.
Черт их раздери, мне-то зачем покрывать их бесчестье? Это они орали: «Los, los, antreten, Maul halten!»[18] Они сбрасывали бомбы, били заключенных дубинками, ломали руки и ноги, вешали беззащитных людей. Зачем же мне скрывать их преступление, оставившее печать на моем теле? Четверть века давит меня стыд за них, подобных этому рыжему быку, которого не держали в лагере и которому не ломали ребра на поверке.
Я должен сорвать бинт, стать к ним лицом. Пусть те два гамбургских амурчика узнают от меня, откуда этот шрам!
Улица Фрета в Варшавском восстании и концентрационный лагерь!
Отец мог бы им и не то порассказать, только пожелай он говорить правду. Эти дети ни в чем не виноваты.
Нет, я не в силах войти здесь в воду. Не могу переступить этот барьер неловкости и стыда, который отделяет меня от пенистых волн Атлантики. Не в силах продефилировать эти тридцать метров перед лицом пляжных модниц и хоровода любопытных детишек.
Мне придется купаться в одиночестве на диком пляже, где-то там за posto пять, за мысом другого пляжа, Ипанемы.
Горько чувство стыда за преступления людей. Я тоже человек и поэтому стыжусь этого шрама, преступной отметины моего палача, который, как и я, называет себя европейцем. Я хочу пощадить глаза цветных жителей этого континента, ведь они боятся проказы, а как мне им здесь объяснить, что проказу ведь на войне не получишь. Война оставляет на теле и в душе не такие шрамы, во всяком случае, у меня совсем иные, нежели у таких, как вот этот гамбуржец, занятый сейчас муштровкой своих юных отпрысков.
Я оделся и направился к отдаленному, заброшенному берегу залива. Там, близ горделивых пальм, есть другой, дикий пляж, Ипанема.
Для нелюдимов.
Перевод В. Борисова.
Станислав Станух
ПТИЦА НОЧИ
1
Автомобиль остановился перед большим зданием в центре города. Вечерело. Поставив машину на бетонной площадке, шофер включил стояночный свет и машинально взял в руки газеты, но через несколько секунд понял, что читать уже трудно, откинул спинку сиденья и лег подремать. Он был ужасно зол на своего шефа: вот уже несколько дней подряд они мотались по всему воеводству, недосыпая и недоедая. «Старик» участвовал в подготовке какого-то мероприятия и, как всегда в таких случаях, был безжалостен ко всем подчиненным. Шоферу вспомнилась жена. Он подумал: «Ведь он мог бы меня отпустить на этот вечер. Подумаешь, какой шишкой стал, даже пару шагов по городу не хочет на своих двоих пройти!»
Тем временем его пассажир с гордо поднятой головой вошел в вестибюль здания, лишь мельком взглянул на вытянувшегося в струнку дежурного и направился к лифту. Вскоре он оказался в своем кабинете на седьмом этаже. Пепельницы, которые после предобеденного совещания были полны окурков, теперь буквально сверкали чистотой, будто их только что принесли из магазина; все папки были ровно сложены, а на середине письменного стола стоял перекидной календарь, открытый там, где положено. В комнате ощущалась легкая прохлада, свидетельствующая о том, что помещение совсем недавно проветрили. На этаже царила тишина, словно в здании не было ни одной живой души. Однако Стефан знал, что один его жест может мгновенно нарушить эту тишину — и зазвонят телефоны, застучат машинки, люди начнут заседать, хлопать дверями. В здание возвратится жизнь.
Он имел в запасе еще несколько секунд и мог отдохнуть, пока не наступит установленный много лет назад момент, когда время, остановившееся на период обеденного перерыва, снова начнет двигаться к ночи со свойственной ему быстротой. Он любил работать вечером: освободясь от десятков посетителей, от необходимости решать тысячу мелких срочных проблем, которые, как правило, следовало бы решать нижестоящим сотрудникам, он наконец-то мог уделить хоть немного внимания серьезным делам, дающим удовлетворение. День, с утра обычно суматошный и бестолковый вроде бесшабашного парня, после обеденного перерыва обретал свою степенность и размеренность.
За многие годы своей работы Стефан усвоил, что руководство людьми требует — помимо бескомпромиссности — неуклонного соблюдения церемониала. Вот почему он никогда не сбрасывал со счетов эти несколько минут, которые отделяли его от начала работы. Он знал, что между словами «слишком рано» и «слишком поздно» как раз и заключена тайна хорошей работы подчиненных ему людей. Он уже давно не был желторотым птенцом, и накопленный опыт привел его к выводу, что бескомпромиссность лучше всего сочетается с улыбкой. Поэтому он улыбался часто, и посторонним могло показаться, что он чрезвычайно дружелюбен, хотя на самом деле он просто давал указания и требовал точного их выполнения.
Он подошел к окну. Отсюда были видны башни костелов, крыши домов и неизменный фрагмент маленькой улицы, которая все время была пустынна, хотя находилась недалеко от центра. Он подумал, что с такой высоты люди могут казаться муравьями, но тут же спохватился: «Что за глупости сегодня приходят мне в голову!» Включил настольную лампу, разложил бумаги и погрузился в чтение. Через некоторое время поднял трубку телефона.
2
Когда раздался звонок, тридцатилетний мужчина, который работал в соседней комнате, пододвинул к себе аппарат.
— Да, — сказал он, — подготовлено. Я сейчас же приду.
Встав со стула, он посмотрел на секретаршу, занятую чаепитием:
— Я был прав: это были шаги шефа.
— Вовсе и не ты прав, а твой слух.
Он пересек коридор, выстеленный ковровыми дорожками. Однако на его стук никто не ответил. Он повернул дверную ручку. На столе горела лампа, в пепельнице тлела сигарета, но в кабинете никого не было. Подумав, что шеф читает в глубине комнаты, он открыл дверь пошире — около книжного шкафа лежал Стефан. Его подчиненный бросился к телефону. Через несколько секунд здание ожило, в кабинет набежали переполошенные сотрудники, кто-то открыл окно, женщины с помощью воды пытались привести больного в чувство.
На какой-то момент темнота, окутавшая Стефана, несколько отступила, словно кто-то широко открыл дверь смежной комнаты. Он даже услышал голоса говорящих о чем-то людей. Попытался открыть глаза, но темнота снова одолела его. Тем временем врач бросил в свой чемоданчик стетоскоп и молча кивнул санитарам. Те с чрезмерной заботливостью, свидетельствующей о том, что они знают, с кем имеют дело, уложили больного на носилки и понесли к лифту.
Когда машина «скорой помощи» уехала, оставшиеся в здании люди пытались восстановить нормальный ход работы. Вызвали заместителя, который, в свою очередь, немедленно позвонил профессору, что, впрочем, оказалось излишним, ибо тот и так уже прибыл к больному. Тогда разбудили заснувшего в автомобиле шофера и помчались в больницу. Однако, несмотря ни на что, в тот день уже не удалось восстановить нарушенный порядок. Взволнованные секретарши бегали из комнаты в комнату или собирались группками, чтобы бесконечно комментировать ход событий, а мужчины пытались поскорее выудить у врачей диагноз, хотя для постановки его требовалось время. Из бесчисленных мнений, сплетен и комментариев вытекал крайне банальный вывод, что халатное отношение к здоровью ответственных работников может привести к потере самых ценных людей.