Так продолжалось до полуночи, то есть до того времени, когда в коридор вышел профессор, окруженный свитой врачей и медсестер, и, сознавая всю ту тяжелую ответственность, которую он нес бы в случае, если бы что-либо недоучел, заявил мужчинам, неподвижно сидевшим в течение нескольких часов на скамейках около окна:
— Больной погрузился в глубокий сон. Теперь все зависит от того, проснется он или нет.
3
Как бы там ни было, Стефан был еще достаточно молод, чтобы не дать болезни одержать над ним победу сразу. Правда, в течение двух дней он был без сознания, однако стоны, которые стали вырываться из полуоткрытого рта бредившего больного, были первым предвестником приближающегося улучшения. «Умираю», — была первая мысль, которую породил его мозг, пробуждаясь к жизни вместе с яснеющим сознанием. Потом ему стали приходить в голову туманные, неясные вопросы, которых он раньше никогда в жизни себе не задавал и которые обычно считал глупыми, несерьезными, постыдными. Но теперь собственная слабость делала его беззащитным перед ними. Когда же он, наконец, впервые открыл глаза и увидел окружающих его людей, он сразу почувствовал себя униженным из-за отсутствия во рту искусственной челюсти, которая, вероятно, где-то затерялась или же была умышленно спрятана. Он подумал, что не сможет сказать ни одного слова, не показавшись при этом смешным.
Через некоторое время его состояние улучшилось настолько, что врачи, категорически запретив возвращение на работу, все же разрешили ему — при условии ведения спокойного образа жизни — вернуться домой. Может, потому, что дома он оказался в одиночестве (сыну пришлось уехать на занятия в институт), а может быть, и по каким-то другим причинам он после больницы стал испытывать такое чувство, будто делал первые шаги в жизни. Он впервые оказался в мире медленно ходящих людей, вынужденных подчиняться указаниям, оказался среди людей, до которых решения о судьбах страны доходили в виде типографских знаков на газетной бумаге. Он с изумлением констатировал, насколько непохож этот мир на мир, в котором он жил прежде. Раньше он считал, что решения и постановления, в разработке которых он участвовал, близки и понятны любому человеку. Теперь же он видел, как то, что ему представлялось очевидным, правильным и прежде всего полезным, иной воспринимал без энтузиазма, будто нечто путаное или таинственное.
Однажды, совершая свою ежедневную прогулку, он зашел в кафе. Он не спеша пил чай, сознавая, что у него масса свободного времени, и будучи уверенным, что, к счастью, к нему не подойдет никто из его прежних сослуживцев и знакомых, чтобы поговорить о срочных вопросах. В его среде посещать кафе считалось потерей времени, делом, недостойным мужчины, который все свое время должен посвятить работе и борьбе. А теперь он мог спокойно вглядываться в лица сидящих рядом людей и оценивать их применительно к досугу, а не к заданиям, которые им предстоит выполнять. И хотя они не казались ему особенно близкими, он, однако, уже оценивал их не так строго, как прежде. Больше всего ему понравилась определенная атмосфера непринужденности, окружающая здесь человека, и он подумал, что, когда вернется на работу, его будет сильнее раздражать, чем раньше, атмосфера подхалимажа и показной любезности.
Выйдя вечером из кафе, он обнаружил, что впервые имеет время и желание посмотреть повнимательнее на звездное небо. У него было впечатление, будто после длительного периода бурь и непогоды именно сегодня уплыли тучи и небо стало чистым. Он также осознал, что устал от прежнего образа жизни, от того, что, где бы он ни появлялся, в нем вопреки его искреннему желанию видели не человека, которым он был, а пост, ранг, заслуги. Медленно шагая в направлении дома, он думал о том, как это важно людям — иметь вечером хоть чуточку спокойствия и радости. Перед входом в квартиру его уже ждала медсестра, выделенная на тот случай, если ночью ему вдруг понадобится помощь. Он показал девушке комнату, в которой она будет спать, ознакомил ее со всей квартирой, после чего лег в кровать и взял в руки повесть, для прочтения которой, будь он здоров, у него, наверное, никогда не нашлось бы времени.
Однако так продолжалось недолго; через несколько дней с ним случился еще один приступ, и, хотя снова удалось спасти его от смерти, решение консилиума на этот раз было еще более строгим: санаторий, длительное лечение, максимальный покой, безоговорочный отказ от прежнего образа жизни и даже изоляция от любой информации, связанной с недавно выполнявшейся работой. Он пытался бунтовать против этого решения даже тогда, когда, сидя в пальто, накинутом на плечи поверх пижамы, ждал машину «скорой помощи», которая должна была отвезти его на новое место пребывания, но постепенно его тело охватила вялость, а его сознанием завладело страшное и непонятное безразличие.
Учитывая состояние пациента и высокую должность, которую он все еще занимал, его положили в отдельную палату, что отнюдь не показалось ему наилучшим вариантом, поскольку здесь он был обречен сам на себя и все прожитые им дни, все события и люди — все это возвращалось к нему в виде кошмарных призраков, в виде хоровода упущенных возможностей. Он впервые задал себе вопрос: «Что я за человек?» — вопрос, который не волновал его с тех пор, как он вышел из юношеского возраста и начал работать. Прежняя уверенность в себе, решительность и умение сосредоточиваться на наиболее важных делах и проблемах уступили место растерянности. Теперь он ясно сознавал, что, если бы ему удалось пожить еще три года, или хотя бы два года, или даже один год, он мог бы еще многое сделать, может быть, даже что-нибудь замечательное… Он впервые почувствовал, что хотел бы еще жить и что теперь, пожалуй, вел бы себя несколько по-другому. Он увидел, что существует масса вещей и явлений, которые он сейчас не может ни познать, ни даже назвать. Он пытался дать какое-нибудь определение этой тоске, постичь ее смысл, но не мог прийти к чему-либо разумному. Эти размышления парализовали его волю, а длительное одиночество и беззащитность перед собственными мыслями привели к тому, что его самочувствие стало ухудшаться.
Как только он чувствовал себя получше, его водили на исследования — продолжительные, кропотливые и утомляющие. Однажды медсестра оставила его на минутку одного в пустом зале. Сидя у стола, он инстинктивно взял газету. В одной небольшой заметке сообщалось о смене руководства в его бывшем учреждении. Он улыбнулся и поймал себя на том, что ему это уже безразлично. Бросил газету туда, где она лежала. «Вот почему мне говорили, — подумал он, — что газеты приходят сюда с опозданием. Стало быть, дела мои настолько плохи? Наверное, на сей раз мне уже не отвертеться от смерти…» Хотя он давно был к этому готов, сейчас он вдруг почувствовал страх перед этим «приключением». Но это был не трепет перед лицом смерти, а скорее сожаление, что все уже кончено, и огорчение по поводу своей немощности. «Хорошо хоть, — подумал он, — что все произошло так быстро и без трогательных сцен». По сути дела, он только теперь понял, что с давних пор затрачивал множество усилий на то, чтобы на других производить впечатление энергичного и твердого, а за всем этим пряталось неосознанное опасение, что если хоть раз затормозишь свой локомотив, то дальше его поведет уже другой машинист. В разговорах с посещавшими его друзьями и коллегами он избегал служебных тем и старался приучить их к новому, ранее не практиковавшемуся между ними типу легковесной беседы, в которой тема погоды и повседневные житейские мелочи вырастали до уровня первостепенных проблем.
4
Дни теперь стали долгими и мучительными. Ему снова дали медсестру, которая поселилась в соседней палате и должна была ухаживать за ним и днем и ночью. Поначалу это его очень обрадовало. Это была молодая невысокая женщина, миловидная, с приятными манерами. Она рассказывала ему о своем женихе, об их планах на будущее, о повседневных заботах и мелких удачах. И именно эта встреча с молодым существом, чья жизнь была еще «не написана», встряхнула его. Еще до того, как он услышал от нее о женихе, он подумал, глядя, как она убирает комнату, что любовная связь с этой молодой женщиной могла бы его очистить и придать ему новые силы. Однако его заигрывания ни к чему не привели: когда он пробовал задержать ее ладонь в своей, она не противилась, но через некоторое время он почувствовал, что она мирится с этим лишь из уважения к его должности, и это сразу перестало доставлять ему удовольствие. Он с горечью подумал: то, что он считал своим личным успехом, удавалось лишь благодаря его должности и вовсе не было ни «победой», ни «достижением». Впрочем, он уже не мог говорить без того, чтобы это его не утомляло, и поэтому даже не передал этой девушке свои мысли и чувства. Единственное, что он был в состоянии делать, так это молча слушать ее, улыбаясь или кивая головой. Итак, он опять остался наедине со своими мыслями. У него стали периодически появляться галлюцинации. В такие периоды события из его собственной жизни перемешивались с фактами, услышанными от кого-то, и гладко соединялись в кошмарный сон-явь, в котором, как в замедленном кино, ритмично повторялись некоторые кадры, все сильнее и сильнее изнуряя своей навязчивостью, отсутствием логики и неуловимостью смысла.