Сначала их свидания, во время которых они, кстати, чувствовали себя как-то скованно, были довольно редкими, потому что в воеводском комитете было много работы в связи с выборами. Лишь весной Ханка уговорила его погулять по набережной, и там он впервые поцеловал ее.
5
Стефан лежит в пустой белой палате и старается избавиться от наплывающих воспоминаний, но вот непрошеным гостем вторгается в его сознание тот день, когда после долгого отсутствия он пришел к ней в студенческое общежитие. Он не был уверен, что застанет ее одну. Его раздражало постоянное присутствие подружек, раздражало то, что сама эта любовь зависит либо от погоды, либо от заранее спланированных часов, во время которых поочередно каждая из подружек давала понять своему парню, что комната случайно оказалась в ее полном распоряжении.
— Почему ты не входишь? — спросила Ханка.
Он подошел к ней, но не поцеловал ее, как бывало, а только молча погладил ее руку.
— Ты, наверное, сердишься на меня, Ханка?
— Сержусь? Ты же знаешь, что это не так.
— Иногда просто невозможно вырваться с работы, и ничего тут не поделаешь.
Он снял плащ и повесил его в шкаф. Ханка продолжала стоять около двери. Как всегда после долгой разлуки, им было как-то неловко. У Стефана смущение постепенно перерастало в злость. Ведь ему еле-еле удалось выкроить для себя несколько часов, так что он вовсе не был намерен тратить это время впустую. Ханка вглядывалась в его лицо, словно хотела угадать, какое у него настроение. Вдруг она улыбнулась:
— Подожди, я поставлю чай… Ты устал.
Не успел он запротестовать, как она уже засуетилась около посудного шкафчика. Как обычно, под влиянием ее улыбки злость его улетучилась. В последнее время его все чаще приводило в восхищение то, как она умела владеть своими нервами. Он наблюдал за ее движениями с пристальным вниманием, которое естественно при подобных обстоятельствах. Его охватило чувство нежности. Тем временем Ханка вынула из шкафчика стаканы, поставила на стол сахар и печенье и налила в чайник воды из крана. В ней всегда таилось что-то такое, к чему он никак не мог подобрать ключик. Иногда это его нервировало, но чаще интриговало. Впрочем, спустя некоторое время Ханка, как правило, сама раскрывала секрет, и всегда оказывалось, что причина ее таинственного вида была самой что ни на есть обыкновенной: волнение, тревога или грусть. Обычно во время таких приливов нежности он резко отстранялся от нее, пытаясь превозмочь возбуждение.
— Последнее время мы постоянно какие-то нервные, — сказала она, ставя чайник на стол. — Все время что-то не так. Ты тоже это чувствуешь?
— Это верно, — ответил он.
— Чего-то не хватает.
— Просто нас мучит эта ситуация.
— А может, мы уже не любим друг друга? — спросила Ханка.
— Глупости говоришь! — воскликнул он, наклонил ее вместе со стулом к себе, так что ее голова прижалась к его плечу, и провел рукой по ее бедрам. Она вырвалась от него.
— Подожди, не сейчас… прошу тебя, не сейчас.
Он отпустил стул на место.
— Что-нибудь случилось?
— Ничего не случилось, но я уже больше не могу здесь: мне хочется жить нормально.
— А мне, ты думаешь, не надоело все это? Только нужно еще немножко подождать — и мы поженимся. Из-за этой запарки даже о жилье подумать некогда.
Она отошла к окну и лишь там расплакалась по-настоящему. Немного погодя он подошел к ней и молча начал гладить ее лицо, даже вынул носовой платок и стал вытирать ее мокрые щеки. Однако на месте вытертых слез моментально появлялись новые и, растекаясь по ее неровно напудренному лицу, оставляли мокрые пятна. Она вздохнула.
— Почему ты это от меня скрываешь, Ханка?
— Сначала я ждала. Все ждала и не могла дождаться, когда наступит новый день и подтвердит ошибку. Ну а потом я стыдилась, не хотела морочить тебе голову, думала: а вдруг это у меня просто истерия?.. Ты сердишься?
— Ну что ты! Но все-таки мне ты могла бы сказать… Мы ведь ничего не должны скрывать друг от друга.
Ему было стыдно, что он не заметил этого раньше. «Сопляк я и больше никто, — с досадой подумал он. — Ни черта не смыслю во всех этих делах!»
— Мы должны что-нибудь придумать. Не беспокойся, — сказал он нерешительно.
Он поднял Ханку и уложил в кровать. Она притянула его к себе. Он не знал, что ей сказать, вообще не мог собраться с мыслями и лишь гладил ее машинально по голове. Ханка, по-видимому, тоже предпочитала молчать. Она лежала с грустным выражением лица и глядела в потолок. Глаза ее были поблекшие, унылые, как дождливые сумерки. Неожиданно она поднялась и села на постели, обхватив руками колени.
— Я совсем иначе представляла себе появление нашего первого ребенка.
Он не мог признаться ей в своей растерянности. Он так неожиданно стал отцом, и ему казалось, что он совершенно не годится для этой роли. Он был зол и на себя, и на Ханку за их общую неосторожность. Вдруг он представил себе все эти дела, совершаемые в темноте, и его захлестнуло чувство брезгливости. Он машинально взглянул на Ханкин живот, чтобы убедиться в достоверности ее слов. Она покраснела, прикрыла живот руками, а потом крепко прижалась к нему.
— Может, ты теперь жалеешь? — спросил он.
— Я всегда этого боялась, но не хотела тебе говорить. Боялась, что ты поймешь меня не так, как нужно. Да и условий-то не было для такого разговора Мы ведь так редко видимся, нам так редко удается побыть наедине. Я часто задавала себе вопрос, люблю ли я тебя, но это бывает только тогда, когда тебя здесь нет, когда я жду тебя и чувствую лишь то, как ноет все мое тело. Но когда ты приходишь, я думаю только об одном. Это и есть единственный ответ на тот вопрос. И награда за постоянное ожидание… А теперь я все время ощущаю свой живот.
— Так я пойду, — сказал он. — Еще сегодня хочу успеть поговорить о жилье. Надо начинать с этого.
Он встал и быстро надел плащ. Поцеловал ее в лоб. На миг к нему вернулась прежняя нежность, которую он тщетно пытался найти в себе всего лишь четверть часа назад. Глаза у Ханки были нежные, чистые. Наверное, она любила его в этот момент. Он почувствовал щекотание под веками. Выходя из подъезда, вспомнил, как она обрадовалась, когда он ей впервые сказал, что они поженятся. Это его успокоило. Только сейчас он почувствовал себя настоящим мужчиной. «Я ломаю себе голову над всякой всячиной, — подумал он, — а она там, наверное, лежит и все думает о том, что я с ней сделал, и, наверное, все беспокоится о своем животе…» Размышляя об этом, он дошел до бульвара, после чего ускорил шаг. «Надо это уладить сразу же», — подумал он, входя в здание воеводского комитета.
Да, в течение многих лет он оставался наивным молокососом, а жизнь то и дело сталкивала его с фактами, которые ошеломляли его или повергали в смятение. Взять хотя бы тот случай, когда на официальном приеме он вдруг увидел одного из бывших окшеевцев. Он смотрел на этого человека, одетого теперь щегольски и державшегося так, будто всю свою жизнь он занимался одними только благодеяниями, и некоторое время не верил собственным глазам. Если бы имел при себе оружие, выстрелил бы в него не задумываясь. В конце концов он отозвал начальника управления госбезопасности в сторонку и все ему выложил. Начальник улыбнулся, похлопал его по плечу и пригласил в курительную. Там он рассказал о таких фактах и событиях, в свете которых облик этого человека с каждой минутой становился все светлее и светлее. Под конец он сказал, что люди могут изменяться и иногда необходимо оказывать им доверие. Если бы не тот факт, что эти доводы высказывал человек, которому Стефан доверял, то он, наверное, подумал бы, что это ему снится. Тем не менее он долго не мог успокоиться. Его то и дело обуревали подозрения, что именно этот элегантно одетый парень убил сестру Ханки. Потом из-за перегруженности работой он забыл об этой встрече, но все-таки в его душе остался от нее осадок, какая-то щемящая сердце боль, какое-то недовольство самим собой.
Это были не самые лучшие темы для размышлений. Дыхание Стефана стало тяжелым, прерывистым, и больной почувствовал себя плохо. Он попытался заставить себя думать о достижениях в работе, которые доставляли ему удовольствие и которыми он гордился. Однако радостные события куда-то исчезли из памяти. Очевидно, прогрессирующая болезнь парализовала нервные центры, ведающие инстинктом самозащиты. Прошло несколько часов, прежде чем он заснул тяжелым, мучительным сном.