6
Медсестра впустила целую делегацию сослуживцев, коллег и друзей. Они принесли с собой всякую всячину и цветы и старались вести себя так, словно все было в полном порядке: веселые, они говорили о том, с каким нетерпением ждут его возвращения на работу. Однако Стефан знал, что это прощание. В этой игре он старался как можно лучше подыгрывать партнерам и, пожалуй, вполне справился с ролью.
Но этот визит повлиял на него далеко не самым лучшим образом. Он ощущал ужасающую пустоту своей палаты; пустота была осязаемой, давила на него, причем ему казалось, что он лежит на листе белой жести. Он подумал, что вот теперь жизнь смыкается над ним так же, как вода над брошенным в нее камнем, и что совсем скоро, может быть через мгновение, уже не останется даже следа от кругов на воде. А рядом уже видны новые волны: этот доктор со своей смешной молодой женой и эта медсестра, которая наверняка мечтает сейчас о свидании со своим парнем и охотно ушла бы отсюда, от постели умирающего. Он почувствовал, что сейчас ему очень хочется жить, что теперь он лучше знает, как надо поступать, но вынужден уйти.
Его семейная жизнь тоже сложилась в общем неудачно: личные дела он откладывал на «потом», поскольку первостепенной задачей считал работу. В течение многих лет он понятия не имел о том, чем занимается Ханка. Поскольку ребенок был здоров, чисто одет, а жена никогда не жаловалась, он думал, что все в порядке. У них была квартира, они были вполне сыты, вот только не было времени на семейную жизнь. Вообще он все время вел себя так, будто был по-прежнему холостяком: встречались они редко, чаще всего за ужином, очень поздно вечером, когда усталость и предстоящая на другой день работа требовали сна.
Он до сего времени так и не мог понять, почему она чувствовала себя несчастной. По сути дела, он знал ее не лучше, чем свою секретаршу.
Он дотянулся до кнопки звонка. Через несколько секунд, показавшихся ему страшно долгими, в палату вошла Марта.
— Сестра, мне хочется выйти на террасу, — сказал он. — Погода такая хорошая.
Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Однако ему показалось, что его просьба смутила ее. Она ответила:
— Ну конечно, пожалуйста. Сейчас я помогу вам встать.
Сам он уже и ходить не мог. «Сколько я слышала о его энергии, — подумала Марта. — Неужели вот так все кончается?» А он любовался солнцем, зеленью, вдыхал свежий весенний воздух, получив минуту счастья, минуту ясности. Ему захотелось сказать этой девушке, что, несмотря ни на что, он доволен и не жалеет о том, что так построил свою жизнь. Однако, чтобы обосновать это, ему пришлось бы потратить много слов и еще больше энергии, а ее у него уже было мало. Он знал, что этот прилив сил — обман, декорация, что через шаг, а может, через десять над ним и в нем воцарится пустая ночь и сомкнет все завесы. Он впервые понял, что совсем не властвовал над этим миром, наоборот, этот мир властвовал над ним и вот теперь тянет к нему свои руки, чтобы отнять все, чем наделил его в момент рождения. Он был очень слаб, уже не мог возобновить борьбу, которая была его единственной защитой в жизни, и даже не мог предугадать, сколько еще шагов осталось до той ночи, которая поглотит его навсегда.
Перевод В. Честного.
Эдвард Стахура
ПОТОК ВРЕМЕНИ
Уже дней пять я ночую в вагонах, на запасных путях.
Идея эта, внезапная, как вдохновение, пришла мне в голову примерно дней пять назад, когда я вечером после работы прогуливался у моря, а потом возле порта, а потом у железной дороги — сам не знаю, как я туда забрел. Глядел я на составы — было там по семь, по восемь вагонов, и меня вдруг осенило: «Ну, — думаю, — это как раз для меня».
Сюда, в портовый город, я приехал недавно. Приехал не в поисках счастья и не потому, что причудливая нить жизни привела меня наконец сюда. Я приехал сюда нормально, как и все, чтобы немного подработать. Подработать денег на зиму, которая была здесь рядом, на горизонте, затаилась, готовясь к первому прыжку, чтобы потом шагать вперед большими шагами. В воздухе ощущалось то особое нетерпение, какое всегда бывает поздней осенью или зимой — накануне весны.
Нетерпение в природе одинаковое и осенью и весной. Но совсем, совсем неодинаково ожидание у людей в предчувствии того или другого. Первый вздох зимы и первое весеннее дуновение — для меня разница между ними просто губительна.
Мне нужно было подработать немного денег на зиму, которая, как я уже говорил, притаилась совсем близко, на горизонте, и еще отложить немного на подарок, который я хотел сделать одной супружеской паре в знак признательности за то, что они помогли мне в трудном деле, а главное, за то, что они нежно любили друг друга и были очень дружны, что встречается редко и все реже и реже в наш атомный век. Иной раз видишь человека, в котором прежде горел живой огонь, и глаза у него блестели, словно жемчужины, и смех переливался, словно жемчуг, и дыхание было как жемчуг, а теперь это труп. Жалость и убожество. Вот что видишь иной раз в наш атомный век.
Я хотел им подарить что-нибудь за то, что они так сильно любили друг друга долгие годы, ведь они вовсе не были молоды. Но глаза у них светились, словно жемчужины. И, глядя на них, каждый подумал бы, что они только недавно познакомились, — так они внимательны были друг к другу и так они друг друга слушали: один говорит, а другой все слушает, слушает.
И когда я на них смотрю, мне сразу становится легче: так радует иногда чей-нибудь благородный поступок, пусть самый пустяковый, даже самая обычная вежливость; ну, думаешь, может, не все еще пропало, может, люди и не перегрызутся, как собаки, может, и уцелеет камень на камне.
И еще я решил — пусть мой подарок будет подарком для любви вообще, для любви, которая все может: захочет — и камень задрожит, как березовый лист на ветру.
Ну я начал с того, что уже почти неделю ночую в вагонах, на запасных путях. Идея эта, внезапная, как вдохновение, пришла мне в голову примерно неделю назад, когда я вечером после работы прогуливался у моря, а потом возле порта, а потом у железной дороги — сам не знаю, как я туда забрел.
Глядел я на составы — было там по семь и по восемь вагонов, и меня вдруг осенило. В памяти моей всплыла вдруг такая картина: в вагоне живут люди, целая семья, а может быть, и две, на окнах по-домашнему висят занавески, на крыше вагона труба, узкая, длинная, а из нее валит дым, значит, в вагоне печка, и у огня сидят люди, греются, потому что холодно, зима, ну да, теперь я окончательно вспомнил, была зима, я еще подошел поближе, так меня все это удивило, молодой я был тогда, совсем молодой. Теперь другое дело: теперь я намного старше. В августе мне исполнилось двадцать два года. Можно сказать, что мне без малого двадцать три. Два месяца назад я вступил в двадцать третий год своей жизни. А еще через три года мне пойдет двадцать шестой. Это я еще как-то представляю. А еще через семь лет мне будет тридцать, и это я представляю уже слабо. Очень слабо. А дальше я уже ничего не различаю. Только черное мертвое пространство.
Удивительная вещь — поток времени. Вот, скажем, было мне десять лет. А до этого пять лет, четыре года.
Никогда я раньше не задумывался над этим. Двадцать пять лет назад, например, меня вообще не было. Я не существовал. Может быть, я и существовал в чьих-то мечтах, это очень может быть, и мысль эта доставляет мне большую радость. Я даже глупею от радости, когда думаю, что, может быть, я и раньше существовал в чьих-нибудь мечтах, когда-то давным-давно, лет двадцать пять назад, когда меня еще на свете не было, и ни одной моей фотографии не было, ни одна живая душа меня не видела, ни одна река не поймала моего отражения. Я просто дурею и теряюсь от радости, когда подумаю об этом. Но все же — что это такое, поток времени? Двадцать пять лет назад, например, меня не было, не было — и все, а поток бежал, унося секунду за секундой.