— И большой смуты, граф, ваша правда! — подтвердил Милорадович. — Немало есть и среди дворян теперь предателей, которые против общего дела идти готовы. А потом разночинцы, проходимцы всякие стали в государстве силу забирать… Аракчеевы разные да им подобные… Ну да авось при нас еще ничего такого не последует… А после нас загремит гроза… так бог с ней. Не услышим!..
— И то утешение, ваше сиятельство…
Учтиво раскланялись, разошлись собеседники…
Константин в своем близком кругу тоже подсмеивался над ролью "статиста", которую ему пришлось играть во всем торжественном событии открытия первого сейма.
Но, с другой стороны, он был очень доволен, что имел случай показаться перед любимой девушкой среди ее собратьев, как лицо, удостоенное доверием ее родного народа, самих варшавян из предместья Праги…
На большом балу, где Жанетта привлекала взоры и своей миловидностью, и в силу явного, рыцарского обожания, знаки которого рассыпал перед графиней Константин, они оба сидели после танцев в уютной гостиной, куда в деликатности публика старалась не заходить, и болтали оживленно, как будто по целым вечерам не просиживал Константин у Бронницов и не было сказано так много в эти счастливые часы.
— Как понравилась вам моя новая роль? — спросил прежде всего Константин девушку полусерьезно-полушутя. — Гожусь ли для штатских дел, как для военных?
— О, как я была очарована тобою, мой любимый князь! Только теперь я вижу — как любишь ты меня, как любишь мой бедный народ, мою истерзанную несчастную отчизну! Раньше я обожала тебя, теперь стану боготворить… Буду молиться за тебя, как никогда еще не молилась за собственную душу!..
Константин взволновался и смутился, так много неподдельного чувства звучало в голосе девушки, таким огнем горели ее выразительные глаза.
Чтобы переменить разговор, он словно теперь только вспомнил и сказал:
— Я не говорил вам еще, графиня: завтра в театре государь выразил желание видеть вас… Приготовьтесь, очаруйте его еще больше, чем он теперь очарован моей птичкой…
— Если бы я смела… если бы смогла выразить, как я… люблю одного человека… Если бы найти такие слова… Мне кажется, это скорее всего нашло бы путь к сердцу брата, такого нежного, как наш король, ваш брат, Константин.
— Попробуйте найдите… скажите…
— Попробую… Но теперь пойдемте в зал. И то уж обращают, я думаю, внимание на наше уединение…
— А вы боитесь?..
— За вас, мой дорогой! Девушка, на которую обращено внимание моего принца, не должна дать возможности, чтобы даже тень подозрения коснулась ее.
— Да этого нет и быть не может… Я знаю, что в Варшаве говорится о каждой женщине или девушке, которая выдается в нашем кругу… И правда, обо всех ходят толки, сплетни… Только не о вас, Жанетта. Вы как чистая звездочка на ясном далеком небе…
— Увы, и на звездах, как и на Солнце, есть пятна, дорогой Константин…
— На вас? Нет!..
— Есть! Я так страдаю, что не знала вас раньше, всю жизнь… Что не могу, не умею выразить, как вы мне дороги и близки… И даже, как мне кажется, люблю вас гораздо меньше, чем вы достойны, мой славный рыцарь! Мой паладин!.. И я сама, и любовь моя так бледны, так слабы…
Слезы показались у Жанетты.
— Слезы? Отчего это? В такую минуту…
— Не волнуйтесь… Это… слезы счастья, — тихо шепнула она, склонилась к нему, как бы ожидая поцелуя, и, получив, выпрямилась, взглянула затуманенными глазами в его загоревшиеся глаза и быстро проговорила: — Ведите меня скорее отсюда… Туда, к людям… Скорее…