– Посмотри, это, наверное, дон Меркурио, а книга, раскрытая перед ним на столе, – та самая Библия. Вот мой отец стоит навытяжку на парадной лестнице муниципалитета вечером восемнадцатого июля. Взгляни: это мой прадед Педро, с белыми волосами, он сидит на ступеньке и гладит по спине собаку. Рамиро Портретисту пришлось спрятать фотоаппарат за окном, чтобы сфотографировать их, поэтому в углу видна тень железной поперечины. Посмотри на моего деда Мануэля и бабушку Леонор, на мою мать: ей здесь, наверное, не больше одиннадцати-двенадцати лет.
– Ты похож на нее, – говорит Надя.
– Подожди, кто это такой серьезный, с трагическим лицом?
– Кто же еще – инспектор Флоренсио Перес в своем кабинете в полицейском участке. Видишь этот предмет, стоящий рядом с его рукой? Это пресс-папье в виде базилики Монсеррат. Я не вспоминала о нем после той ночи, когда меня задержали и он спас меня, но эта фотография была сделана намного раньше.
– Посмотри: вот моя мать в день свадьбы и отец во взятом напрокат смокинге.
– Ты похож на него глазами.
– А вот он на десять лет моложе, на немецком мотоцикле Рамиро Портретиста, рядом с ним в коляске – его двоюродный брат Рафаэль.
Мануэль нетерпеливо откладывает ворох фотографий незнакомцев, ища лица родных, чтобы показать их Наде и рассказать ей об их жизнях. Иногда он сомневается, называя их:
– Кажется, это дядя Рафаэль, такая фотография висела дома у его сына, когда мы с отцом приехали к нему в Леганес. А этот человек, улыбающийся рядом с Карнисерито в день его посвящения в матадоры, – Лоренсито Кесада: посмотри, с какой гордостью он держит руку на его плече! А вот мой друг Феликс с родителями – наверное, воскресным утром – перед статуей генерала Ордуньи. Как бы он удивился, увидев эту фотографию, где его отец молод и стоит на ногах, а не лежит, бледный и небритый, навечно прикованный к кровати!
– Но здесь не хватает одного человека, – говорит Надя, – угадай кого.
Она полулежит на диване, босиком, в распахнутом халате, с собранными наверх и закрепленными широкой резинкой волосами, со стопкой фотографий на коленях, без макияжа, с обольстительной безмятежностью только что проснувшейся женщины, иногда сохраняющейся в ней, если они не выходят на улицу, все утро.
– Не хватает его, – говорит она, – Рамиро Портретиста. Он всю жизнь делал фотографии и хранил копии каждой из них, но мы уже просмотрели все, и ни на одной не нашли его самого.
Рамиро подсматривал за другими – не только в своей студии и через объектив фотоаппарата, но и на улицах, в тавернах и кафе Махины. Он видел людей в настоящий момент и какими они были прежде, и угадывал своим пророческим опытным взглядом, во что они превратятся со временем. Он изучал, как натуралист, медленное изменение их лиц и смену эпизодов развития и старения, открывая, с горечью и некоторым страхом, что почти все жизни по большому счету одинаковы и ни в чьем лице нет постоянства: человеческие черты так же переменчивы и зыбки, как блики на воде или песок. Рамиро не делал своих собственных снимков, а если и делал, то не захотел сохранить, предпочтя остаться в стороне, наблюдая из затененной части своей студии, из-под черного плюшевого покрывала допотопной камеры, которой он сфотографировал женщину, замурованную в Доме с башнями.