– Решайся, брат, – говорит он, – я подожду твоего выздоровления, и поедем вместе в Мадрид, а здесь ничего не дождешься, кроме нищеты.
Человек опять улыбается, и из-под острых сверкающих лезвий выходит еще одна игрушка – на этот раз ослик с поднятыми ушами, корзиной и двумя бумажными кувшинами. Мануэль играет на полу с этими животными, потом открывает глаза и приподнимается в колыбели: уже почти ночь, и белые, голубые и зеленые фигурки игрушек выстроены на недосягаемой высоте серванта, между чашками с нарисованными рыбками. Они идут и не двигаются, так же как птица на стене – летящая и все время неподвижная. Рядом с кроватью воздух такой же горячий, как и лицо отца. Он заболел, как рассказывали Мануэлю потом, несколько месяцев лежал в лихорадке, и, чтобы заплатить за лекарства и визиты врача, пришлось продать корову, купленную им после свадьбы, и он не смог уехать со своим двоюродным братом Рафаэлем, нашедшим хорошую работу в Мадриде. Дядя Рафаэль навещал отца каждый день, возвращаясь с поля: приходил в запачканных грязью и пахнущих фуражом и навозом брюках, не такой, как врач, пугавший Мануэля, потому что от него пахло лекарствами, одеколоном и голубым спиртовым пламенем, а руки у него были белые и мягкие, как у священника. Сидя у изголовья кровати и разговаривая с отцом, дядя Рафаэль брал с ночного столика коробку и ножницы, и на его ладони появлялось животное из картона: лающая собака, кошка с торчащими усами, ослик водовоза, скачущая галопом лошадь. Они выросли вместе и теперь впервые должны были расстаться, но дядя Рафаэль все откладывал свою поездку: они бы оба нашли в Мадриде работу, а сняв одну комнату на двоих, быстрее накопили деньги и смогли раньше перевезти туда семью. Неправда, что в Барселоне или Германии больше работы: как такое может быть, ведь Мадрид – столица. В Мадриде, если человек заболевает, ему оплачивают лекарства по страховке, и он по-прежнему получает свою зарплату, пока не выздоровеет, там во всех домах есть краны с водопроводной водой и газовые плиты, а ванные покрыты кафелем до самого потолка. В том мире, очень далеко от Махины, происходят необыкновенные вещи: летают самолеты, оставляющие в небе след, делающийся розовым на закате, там есть машины для вскапывания земли, для жатвы пшеницы и даже для сбора оливок, так что сотни людей не надрывают себе позвоночник за жалкую плату, а просто нажимают на кнопку, там есть спутники, облетающие мир за один день, и очень скоро полететь на Луну будет гораздо удобнее и быстрее, чем поехать из Махины в столицу провинции на маршрутном автобусе. Однажды дядя Рафаэль пришел не в своей рабочей одежде, а в костюме и галстуке, и Мануэль обратил внимание на волосатые запястья, слишком высовывавшиеся из рукавов пиджака, и странный скрип черных ботинок. Он дожидался, когда руки и ножницы начнут двигаться, но в этот раз они остались неподвижно лежать на коленях, на полосатой ткани брюк – такой же, из какой был сшит костюм отца, висевший в шкафу. Дядя Рафаэль дважды поцеловал своего брата, с трудом приподнявшегося на кровати, пожал руку его жене и поцеловал Мануэля, подняв его вверх до самой балки на потолке. Когда он, несколько ошеломленный, снова очутился на полу, дядя Рафаэль что-то вложил в его руку: разжав ее, Мануэль обнаружил не крошечное животное, а мятную конфету в обертке из вощеной бумаги.
Но в этом месте без времени, без четких форм, без последовательной связи между предметами, лицами, отдельными словами и ощущениями, одновременно протекала и жизнь его родителей, несомненно, не похожая на тот рай, который запечатлелся в его сознании. Мануэль хотел бы расспросить их, но знает, что не сделает этого. Он спрашивает Надю, глядя на фотографии ее сына: каким будет для него потом это время, в котором живем мы с тобой, что останется в памяти от этой квартиры, конечно же, безграничной для него, как он будет вспоминать темные здания на другой стороне улицы, где начинают один за другим загораться огни? Возможно, он тоже не осмелится спросить своих родителей из робости или страха, стыдясь представлять себе их молодость и страсть, овладевшую ими в тот момент, когда он был зачат; ведь в зарождении человека не всегда принимает участие любовь. Думая о своем происхождении, Мануэль видит огромную бездну темноты, беспомощности и, возможно, страдания – боли, навсегда отпечатавшейся в его душе при рождении, даже намного раньше, в одну из первых ночей, проведенных его родителями в мансарде. Ему очень странно представлять это, потому что он тогда не существовал в мире. Что они думали и о чем говорили, оставшись впервые наедине со времени своего знакомства, после того, как молча поднялись по лестнице на последний этаж и закрыли дверь в мансарду, где едва разместили недавно купленную мебель, все еще пахнущую лаком и деревом: сервант, двуспальную кровать, распятие, свадебные фотографии с золоченой подписью Рамиро Портретиста, оловянный, а не серебряный рельеф с изображением Тайной вечери, шкаф с одеждой и хрусталем, большой стол и шесть стульев с обивкой, которыми его родители никогда не пользовались из какого-то странного уважения, будто они принадлежали, вместе с кофейным сервизом и фаянсовой посудой, чужой столовой, семейству призраков.