Мануэль не знает и не хочет представлять себе этого, отодвигается от Нади и снова идет в комнату, где стоит сундук Рамиро Портретиста, равнодушно смотрит на вечерний свет за жалюзи, слышит шум машин на проспектах, далекий и непрерывный, как звук водопада, находит среди снимков свадебную фотографию своих родителей и некоторое время смотрит на нее при свете лампы на рабочем столе Нади. Точно такой же снимок висит сейчас на стене его дома в Махине, в комнате, называемой залом, куда никто не заходит, потому что именно там до сих пор находится сервант, шкаф с хрусталем и стол, окруженный шестью торжественными стульями; Он разглядывает вблизи молодые лица своих родителей, которые уже приобрели абстрактность старинных фотографий незнакомых людей, будто утратив со временем свою личность и превратившись в аллегорические фигуры угасшего прошлого. Мануэль спрашивает этого человека и эту женщину с расстояния тридцати шести лет и хочет угадать по выражению их взглядов, улыбке и прикосновению рук то, чего они никогда не скажут – ни ему, ни кому другому: невинность, опасение, гордость, одиночество, страх и, может быть, грубость и неловкость, сдавленный крик и порывистое дыхание в темноте. Он смотрит в глаза своего отца на фотографии: когда они вместе, в те немногие его посещения Махины в последние годы, оба избегают глядеть друг на друга открыто. Мануэль вглядывается в глаза двадцатипятилетнего человека, который в день своей свадьбы, в студии Рамиро Портретиста, напряженно вытянулся рядом с невестой, застыв в искусственном ракурсе перед французским садом и не смягчая выражения своего взгляда, неподвижно сосредоточенного не на камере, а на одиноких порывах воли. Он сжимает челюсти, почти не умея или не будучи способен улыбаться, так же, как не умеет естественно положить правую руку на плечо невесты, сидящей словно в центре своей большой юбки из блестящего атласа и безуспешно пытающейся изобразить счастливую свадебную улыбку, застывшую на губах и невольно имитирующую улыбки киноактрис, женщин с открыток, посылаемых в День святого Валентина, и обложек журналов мод. Теперь у его отца седые волосы и несколько обрюзгшее лицо, и черты с возрастом стали менее четкими, но Мануэль по-прежнему узнает его на этой фотографии, как и на других виденных в юности снимках: по взгляду, по страсти, незнакомой ему самому, гордо и безнадежно сверкающей в пристальном, строгом взоре отца. Кем он был и кем стал теперь, насколько считает несбывшимися или растраченными свои мечты, какой он и о чем думает, когда остается один?
Его отец почти не разговаривал со своей женой и с кем бы то ни было вообще за исключением двоюродного брата Рафаэля: он уходил на рынок еще ночью, возвращался около двух часов дня, молча обедал, никогда не показывая, доволен ли едой, приготовленной ею на общей кухне, потому что в снятой ими комнате не было места даже для спиртовки. Он снимал свою белую куртку, в которой торговал на рынке, надевал старую одежду для работы в поле и, прежде чем его жена убирала посуду и скатерть, зажигал сигарету и снова уходил. Возвращался отец очень поздно, отвезя овощи на рынок и разнеся молоко коровы, купленной на тщательные десятилетние сбережения, ужинал и опять уходил, чтобы выпить стакан вина с двоюродным братом Рафаэлем и навестить мать. Он ничего не сказал своей жене, и непроницаемое выражение его лица не изменилось, когда она, дрожа от страха, сообщила ему, что беременна, когда ее затошнило, а запах рыбы и грязной воды в мойке стал невыносим, когда она начала уже думать, что не умеет ни угодить своему мужу, ни готовить для него и, возможно, не сможет родить и здорового ребенка, сына, который помогал бы отцу в работе. Ей было очень одиноко в этом окраинном квартале, где она никого не знала, так далеко от площади Сан-Лоренсо, от братьев и матери, но она не осмеливалась выйти из дому, боясь, что муж неожиданно вернется и не застанет ее, стыдилась одиночества и своего с каждым днем все увеличивавшегося живота, неуклюжей походки, неловкости, с какой поднималась по лестнице в мансарду, взглядов и смешков женщин в мойке и в очереди к источнику. Она смотрела на свою свадебную фотографию на стене и чувствовала такой же стыд, что и глядя в зеркало, и старалась отвести глаза, чтобы не видеть того, что, наверное, видел в ней муж: круглое лицо и выступающие брови, рот, как у ее отца, и неровные больные зубы. Она сравнивала себя с другими женщинами, со своей матерью, горько жалея, что не унаследовала ее красоту, думала о том, что не умеет хохотать, громко разговаривать и двигаться, как другие, и все сильнее тосковала, испытывая чувство вины, и постоянно ожидала наказания и неизбежного горя, так же, как боялась всего в родительском доме: что сделает не так, как ей было велено, что из-за ее недосмотра умрет кто-нибудь из младших братьев, что придет отец и накажет ее ремнем.