Не изменивший своей юношеской привычке шляться по улицам в любое время суток, Хелье, поблуждав по примыкающим к Пыльному Спуску проулкам, направился было на Подол — как вдруг услышал за одним из углов голос, показавшийся ему знакомым. Приблизившись к углу, он уловил обрывок разговора — уличной скоги с клиентом.
— Пятнадцать сапов, — говорил клиент.
— Мы же договорились, обманщик, что двадцать!
— Бери пятнадцать, а то ведь передумаю.
— Ну, хорошо, — сказала скога. — Повезло тебе, что сводник мой в отъезде.
— Болтай мне тут!
— Давай деньги. Куда мне встать?
— Лучше бы легла.
— Холодно нынче, а подстелить нечего. Разве что твою сленгкаппу.
— Нет, сленгкаппу я тебе пачкать не дам, еще чего. Вставай к стене!
Слушать такие разговоры Хелье было не то, чтобы совсем неинтересно, а неудобно как-то. Люди делом заняты, дело не касается ни лично Хелье, ни князя. Но почему-то, прислонившись к стене, он дождался — и конца разговора, и конца акта, и увидел мужчину, быстро идущего на север, и скогу, выходящую из проулка, оправляющую поневу. Скога как скога — не лучше и не хуже других, для хорлова терема старовата, года тридцать три, тридцать четыре ей на вид, поэтому и промышляет на улице.
Дав ей уйти на две дюжины шагов, Хелье неслышно последовал за ней, держась тени заборов. Дойдя до Подола, свернула она в глухой закоулок и скрылась в палисаднике.
Хелье оглядел калитку, потрогал забор, нашел щель, рассмотрел дом — сарай, а не дом, покосившийся, с дырявой соломенной крышей.
Он обошел палисадник и наткнулся на лаз в заборе. Не лаз даже, а просто брешь, которую явно никто не намеревался заделывать. Пробравшись в палисадник, он подступил к окну, за которым раздавались голоса. Найдя в ставне удобную щель, он приник к ней глазом.
— Зачем ты украл мои височные кольца, зачем, ответь? — выговаривала скога отроку лет девяти или десяти, смотрящему на нее насуплено. — Ты что, девочка? Зачем тебе кольца?
— Я их продал! — с вызовом ответил отрок.
— Кому, змей?
— Вятко.
— Кто это такой?
— Сын портняжки.
— Водишься леший знает с кем! Зачем ты их ему продал?
— Чтобы купить книгу!
— Какую книгу?
— Вот эту!
Отрок показал на фолиант с шелковой шнуровкой.
— И что же написано в этой книге?
— Не твое дело, тебе этого не понять! И я вообще не намерен спорить с тобой! Спорить со скогой — позор, это все знают!
— Ах ты гаденыш! — крикнула женщина. — Ты как мать назвал?!
— Я же не ругаюсь так, ты ведь и есть скога. Уличная хорла. Скожишь на улице. У меня и друзей нет — из-за тебя. Как узнают, что я сын хорлы, так дразнятся!
— Подлец ты, изверг сопливый!
— Отстань от меня!
Женщина села к столу (он скрипнул и чуть покосился, прогнивший, старый) и заплакала.
— И нечего реветь! — добавил жестокий отрок. — Хорлам реветь не положено.
Хелье очень не понравились речи отрока, но дело было не в речах. Дети вообще бывают жестоки и совершенно бестактны. Свеча была дрянная, светила плохо, а парень вертелся туда-сюда, мешая Хелье вглядываться. Но вот свеча вспыхнула ярко. Что-то там совпало в воске и фитиле, способствующее яркому вспыхиванию, и последние сомнения Хелье рассеялись.
Он отделился от стены, выбрался из палисадника, и зашагал к крогу, хозяйку которого знал много лет — всегда, будучи в Киеве, у нее ночевал.
Пролежав всю ночь с открытыми глазами, напряженно думая, к утру Хелье уснул, и проспал до заката, что не входило в его планы. Киев за это время окатило мощным ливнем. Жуя смолу, он быстро оделся — и побежал к давешней хибарке. Постучал в дверь. Малолетний злодей спросил — кто там. Хелье сказал, что хочет поговорить с матерью злодея. Злодей ответил, что мать его ушла уж скожить на улицах, и что он ей не сводник.
Хелье проследовал давешним маршрутом, перепрыгивая лужи, заглядывая в проулки, затем направился обратно по параллельной улице, и снова, повинуясь наитию, вернулся на прежнюю, называвшуюся Улицей Рыжей Травы. Держась близко к проулкам, он услышал в одном из них характерное мужланское хыканье — хык, хык — через равные интервалы.
Не извращенец ли я? подумал Хелье. Нет, я не извращенец.
Он глянул за угол. Приперев хорлу спиной к забору, какой-то вояка в кольчуге и шлеме (зачем в мирном городе в мирное время — шлем?), со свердом, довершал акт купленной любви. Одной рукой он держался для равновесия за забор, другой мял ягодицу хорлы через приподнятую только спереди поневу. Луна рельефно освещала сцену — ей тоже, наверное, было интересно.
Закончив акт, вояка постоял и покряхтел некоторое время, а затем вытащил из мешка какие-то монеты и бросил их на влажную землю к ногам хорлы.
— Мы договаривались на пятнадцать, — сказала она. — Не три, а пятнадцать сапов.
— Тебе и три много, — сказал вояка презрительно.
— Ты обманщик! — сказала хорла. — Обманщик и вор!
— Я — вор?
— Тать самый настоящий!
Вояка стукнул ее не замахиваясь по лицу так, что ее качнуло в сторону.
— Ах ты хвита грязная! — сказал он злобно. — Вот я тебе сейчас устрою! Будешь знать, как честных людей оскорблять!
Схватив ее за волосы, он ударил ее еще раз. И ударил бы в третий раз, если бы Хелье, подобрав какую-то палку, валявшуюся на дороге (возможно, кто-то, боящийся бродячих собак, обронил) не подскочил сзади и не ткнул бы вояку палкой между лопаток.
Вояка обернулся, и на этот раз Хелье ткнул его палкой в лоб, едва не пробив вояке череп — шлем во время акта сбился на затылок, лоб оказался открытым. Вояка выхватил сверд и некоторое время им размахивал, стараясь попасть по Хелье. Подождав, пока вояка устанет, Хелье зашел сбоку и ударом палки повредил вояке запястье. Сверд упал на землю, и Хелье наступил на него ногой.
— Двенадцать сапов не достает, — сказал он, и тут заметил, что хорла уж убежать управилась — нет ее.
Тогда, врезав пригнувшемуся от боли вояке коленом в морду, Хелье подобрал сверд, отцепил от бальтирада лежащего на боку и мычащего вояки ножны, и выбежал из проулка на улицу.
Хорла бежала вниз — к Подолу — и Хелье устремился за ней, неся сверд в руках. Сообразив, что трофей ему, в общем-то, не нужен, он бросил его в придорожные кусты. Через два квартала он догнал хорлу.
— Постой, — попросил он, хватая ее за руку, — постой же!
— Отстань, не трогай меня, сволочь! — закричала она.
— Мне с тобой поговорить надо! Я тебя не трону! Вон там за углом крог открыт, пойдем, что-нибудь съедим или выпьем. — Подумав, он добавил, — Я угощаю.
— Пусти! Не надо меня угощать!
— Лучинка, не будь дурой, тебе говорят!
Оказывается, он помнил ее имя. Он и сам этому удивился.
— А? — сказала Лучинка. — Отстань! Отвались!
— Постой же! Постой же, х… орясина, ети твою мать!
Что бы ей такое сказать, чтоб не бежала, подумал он. Ничего, кроме ругательств, в голову не приходит.
— Я тебя не знаю, — сказала она.
— Неправда. Знаешь.
Луна продолжала ярко светить. Лучинка сощурилась и вгляделась. Что-то у нее, наверное, было со зрением. Не совсем плохо, но и не очень хорошо.
— Не знаю.
— Ближе, присмотрись.
Помедлив, она придвинула лицо совсем близко к лицу Хелье.
— О, подмышки стеклизы!.. — сказала она, отпрянув.
…Ни с одной женщиной не было Хелье так тепло и уютно.
— Как зовут моего сына? — спросил он.
И только тут она поняла, что перед ней — не сын ее во взрослом воплощении, не призрак из будущего, но, скорее всего, отец ее чада. То есть, ничего сверхъестественного не происходит. И слегка успокоилась.
— Нестор, — сказала она.
— Почему ж не Полидевк? — спросил Хелье и засмеялся.
— Что тебе от меня нужно? — зло закричала Лучинка. — Хочешь забрать хорлинга своего? А забирай! Надоели вы мне все, вообще! Благодарности никакой. Забирай, забирай. Я его выкормила, вырастила, и вот… он меня ненавидит…
— Да подожди ты!
— Отстань!
— Ты была когда-нибудь в Корсуни?