— Туда смотрите! — указал Петрусь взглядом на другое зрелище.
Хлопцы приблизились — за холмом, между деревьями, опалёнными огнём, торчат печные трубы, виднеются кучи обгорелых камней, глины.
— Это твой Чернодуб?
Петрусь погнал коня прямо к церкви.
— Что придумал? — закричали Демьян и Олексей, приближаясь вслед за ним к крутому валу.
Строение поднималось в небо, красивое, что и говорить, но оставалось для молодых староверов чужим. От таких церквей удирали с Руси их отцы прятаться в том месте, которое между двумя державами: между Речью Посполитой и Московским царством, хотя там и древние русские земли. Там мало дорог, лишь тёмные леса, болота. Пахали землю, разводили скотину, гнали дёготь, курили угли. Затем разбредались дальше в украинские земли. А теперь, когда враги навалились на Русь, они вышли с топорами и рушницами на защиту Родины, хотя она много лет не признавала их. Да разве она? Не принимали люди...
Петрусь спешился возле высокой резной брамы. Взглянул на замок — сорван. Встревожившись, он толкнул обеими руками тяжёлые скрипучие половинки и исчез в сумерках.
Внутри пробыл недолго. Выскочил назад:
— Украли... Нет её!
Хлопцы не поняли, но тоже всполошились:
— Кого украли?
— Парсуну! — выдохнул Петрусь с болью.
— Парсуну? — переспросили хлопцы. — Это Божье лицо?
— Нет... Мазепино.
Хлопцы засмеялись:
— И тебе жаль? Радуйся!
Они знали, что Петрусь маляр. Окрепнув, он просил разрешения малевать иконы. Старики в староверском селе ведали, что такое иконы, только они и слушать не стали: как можно человеку малевать Бога? Нет, нет! Парень размалёвывал стены и печки.
— Радуйся! — ещё настаивали оба брата.
Петрусь разозлился:
— Я хотел её уничтожить... Что наделал... Кто-то будет смотреть на парсуну и думать, будто Мазепа — очень хороший человек! Я ж его, дурень, таким и малевал...
— Может, сгорело? — согревал надежду Олексей.
— Нет, украли! Взломали двери... Вот.
Петрусь далеко отбросил ненужный уже ключ, носимый на поясе, и заторопился к коню.
С неба уже сыпался густой снег, плотно укрывая звонкую чёрную землю, — делал её надолго тихой и красивой, закрывал каждую ямочку, ручеёк, закрывал чернодубское пепелище, безжизненную пустыню... Лишь там, где панская экономия, светилось чьё-то окошко.
8
Вести о шведах теперь доставлялись в город Лебедин, на монастырское подворье, к самому царю. Русская армия и дальше продвигалась параллельно шведской, по-прежнему преграждая дороги на Москву, совершая это даже более тщательно, нежели прежде, хотя обе массы войска не приближались к древней столице, а, наоборот, уже значительно отклонились в движении к югу, то есть оказались от неё ещё дальше.
Монастырское подворье перед тем пустовало. Кое-кто из монашеской братии, встревоженный войною, не возвратился после летних скитаний, связанных со сбором подаяний на храм, а некоторые насовсем покинули келью, чтобы взяться за оружие, — дело богоугодное, и царь поддерживает. Так что большую часть просторного двора седобородый настоятель в чёрном клобуке и в длинной, чёрной же, одежде, на которую трудно не наступить при общении с ним — такая широкая, — уступил войскам, неустанно, однако, следя за порядком. В самом лучшем доме теперь находился царь с ближайшими своими помощниками: Макаровым, Головкиным, Шафировым. Ещё возле того дома частенько вертелись шумные свиты Шереметева, Меншикова, Алларта, Ренне, прочих царских генералов и черкасских полковников. Воронью, привыкшему к спокойному монашескому житью, никак было не понять, отчего разительно преобразилось поросшее старыми деревьями место. Воронье вздымало крик до восхода солнца и умолкало только в сумерках, да и то не знало покоя от ночных костров.
У царя немного разгладилась глубокая морщина, залёгшая под твёрдым широким лбом, а затем незаметно распространившаяся на обе щеки. Своими концами она исчезала под щетинистыми усами, словно переходила даже на трубку и на тёмное лицо эллинского сатира. И уже не забрасывало царскую ногу во время ходьбы, как забрасывало её от страшных известий о непостижимых манёврах противника. Шведская армия казалась ему свёрнутою в кольцо змеёй, готовой мгновенно устремиться неизвестно куда. Конечно, самым невероятным оставался прыжок в направлении Москвы, потому что кольцами змея теперь упиралась в Ромны, Прилуки и Гадяч и шведы при огромных запасах продовольствия набирались ещё больших сил. Мало утешало царя и осеннее бездорожье. Вырываясь за город, можно было видеть, как глубоко проваливаются в выбоины колёса тяжёлых возов, как надрываются и гибнут лошади и как только привычные ко всему русские солдаты в состоянии вытаскивать сапоги из повсеместной грязи, спасая подводы, пушки, хлеб. Мало было радостей и от ночных морозов: они скуют грязь, а тогда шведы снова рванутся вперёд. Об этом было страшно и думать. Однако все приметили, что в Лебедине царь вроде повеселел. Но не все поняли отчего.