— Это Ваня, — говорит. А сама носом шмыркает. — Иван это.
— Ну Иван, дальше что?
— Жених это мой.
Я умерла! Этакая слониха-верблюдиха — жених! И ведь не врет, вижу, что не врет. Тут девчонки что хочешь про себя наговорят: по пять у каждой, не знают, кого выбрать. А эта, нет, не врет.
— Так чего же ты ревешь, балда. Радоваться надо, нашелся олух.
А она ну никак не уймется. Тогда я ее по спине — раз! Рука как в подушку ушла. Или рассказывай толком, или катись. Стала рассказывать. Этот Иван-жених к ее матери пришел. Если Мария и дальше на письма отвечать не будет — все, на него может не рассчитывать. А она и не знала про письма, ни одного ей не дали. Был бы в армии, другое дело: от солдат дают. А его в армию не взяли, подхрамывает он.
— Обратно тебе повезло, — говорю, — на хромого не позарятся. Вернешься, никуда не делся, сидит, холостой, на крылечке, тебя дожидается.
— Да, холостой! Это ты его не видела, какой он. А увидела б, сама б за ним побежала.
— Точно, — говорю, — бегу и падаю.
Я уж не знала, как от нее отвязаться, сидит и сидит, весь бок мне пропекла. До утра б сидела, если б не прогнала.
Ну а теперь скажи, Валера, ну что мне до них, до этой коровы безрогой и до ее хроменького? Так представь, покуда не заснула, все про них думала. Если он не дождется ее, она ж опять в ту банду подастся. А они и правда вроде бандюг, она сама рассказывала. Соберется вся шарага, идут по улицам, поселок как мертвый становится, граждане окна-двери запирают. «Ты-то, — спрашиваю, — как к ним втесалась?» — «Гы-гы-гы» — это она смеется так. Ничего толком объяснить не может. Наверно, сами ее заманили. Хотя, если подумать, на что им такая?
Утром умываться пошли, я спрашиваю:
— Эй ты, дева Мария, а что твой Иван, тоже из тех бандитов?
— Ты что! — говорит. — Ваня их вовсе не признавал. Он слесарь, сосед наш.
Томка подкатилась, этой все надо.
— Кто слесарь? Кто сосед?
— А ну, — говорю, — шаг назад, марш!
Послушалась.
— Теперь еще два. Так. И еще два. Посчитай, сколько получилось?
— Получилось пять.
— Вот, ближе, чем на пять шагов, к Герасиму подступишься, уши оторву. И пришить не дам. Поняла?
Поняла. Прочь поплелась.
До самого вечера думала. Думала-думала, ничего не придумала. Пришлось к Ирэн топать.
Она сидела писала чего-то. Увидела меня, ручку на стол. Ждет, чего скажу.
— Наверно, — говорю, — зря к вам пришла. Разве ж сделаете как скажу!
Другая бы на эти слова, знаешь, как? Хоть Сенсу возьми. Эта бы в момент за дверь выставила. «Ты что это себе позволяешь!» Ирэн так никогда. Вот, например, ее кто из девчонок сильно расстроит, она виду не подаст. Пальцы сцепит, сама бледная сделается и молчит.
Вот и сейчас. Я сказала, молчит. Но от моих слов, вижу, не расстроилась, интересно ей, что дальше скажу.
— Правду сказать, я бы к вам не пошла. Я б к директору, к Борис Федоровичу пошла бы. Так он, говорят, уехал.
— Да, — говорит, — верно, уехал. Но ненадолго. Может, тебе имеет смысл подождать?
— Смысл есть, да времени нету.
Ну не стала я ее больше морочить. Она рукой щеку подперла, слушает. И вот как тебе ее лицо описать? Она сначала серьезная слушала, а потом ей вдруг чего-то весело стало. Или вот как скажу: вот будто у нее там внутри лампочку электрическую зажгли, и все лицо засветилось. И такое меня, Валера, зло взяло. Вот, значит, ты какая! «Машенька, Машенька», а как до дела дошло, смешно ей на эту Машеньку. Я повернулась и пошла.
— Что же ты, — говорит, — я же еще ничего не сказала.
— А я и так знаю. Не дадите вы ей переписку. Не так разве?
— Пока ничего не могу сказать. Для этого мне надо…
Не стала я слушать, чего ей там надо. Дура была, что пошла.
На том, Валера, кончаю, велят книжки складывать.
Вчера мы с Е. Д. возвращались домой вместе. Любимый город неохотно раскошеливается на уличное освещение, больше полагаясь на самих граждан. Но сегодня граждане, видно, улеглись пораньше. Окна не светились. Впрочем, было уже поздно. Мы с Е. Д. задержались дольше обычного. Так и не дождавшись автобуса, отправились пешком.
Было тихо и темно. Как в поле без луны. В лицо дул легкий, совсем не осенний ветер, он тоже пахнул не городом, а полем. На душе было покойно. Кажется, в первый раз с того утра, когда Майка вернулась из больницы. В группе с тех пор никаких происшествий. Стучу по крышке стола. Есть ли более надежный способ оградить себя от превратностей судьбы!
Девочки поначалу принялись было расспрашивать Майку, как да что. Но она отвечала так неохотно, что они отступились. Притихшая и вялая, она бродит одна. Я старалась, насколько возможно в наших условиях, не упускать ее из виду. И вот как-то заметила, что она крутится возле одной новенькой. Вечером, затиснув ту в угол, она чего-то добивалась от нее. Я развела их в разные стороны. И с облегчением (и с некоторой грустью) подумала: Майка становится Майкой. Я уже боялась, не слишком ли ее пришибло то, что с ней стряслось.