Вернувшись к работе, я подошла к другому столику, как обычно, боковым зрением наблюдая, что происходит во всем помещении. Некоторые зоны зала отделялись китайскими ширмами, несущими чисто декоративную функцию. На них изображались павлины и девушки в традиционных ципао*. Рисунки перекликались с мотивами панно на стенах. На фоне резного красного дерева и пестроты обстановки выделились два силуэта в светлом. Мельком поглядев на них, я разобралась с очередным заказом и вернула своё внимание к паре. Они озирались, пока Чунсу, заметив их, не поднял руку, приглашая присоединиться к себе. Так это и были его друзья? С присущим мне любопытством, я медленно тронулась с места, чтобы не дойти до них до того, как они усядутся. Приближаться было и не обязательно, зрение у меня было хорошее и я издалека начала разглядывать молодого человека и девушку лет тридцати, хотя очень хорошо выглядевших. Но на него я быстро перестала смотреть, уставившись на неё, холеную, модную, какую-то невыносимо блестяще-ухоженную, как драгоценность, как фотомодель с обложки, чей локон только-только поправил стилист, с идеальным макияжем, в бледно-розовом платье с золотым кулоном, элегантно висевшем на не тонкой цепочке и ложащимся на грудь. Её кремовое драповое пальто снял её спутник – муж, конечно же – подождав, когда она сунет в его карманы свои перчатки из мягкой кожи кофейного цвета. Это была Сора, первая любовь Химчана, и, несмотря на то, что я видела её всего однажды, четыре года назад, я никогда не забыла бы, как она выглядит. Итак, она в Нью-Йорке.
- Доброго дня, - бесстрашно подошла к ним я, сияя шире прежнего. Вспомнит ли она меня? Новоприбывшие посмотрели в мою сторону, улыбнувшись, взяли ещё одно меню из моих рук для удобства. Сора окинула меня мимолётным взглядом, не задержав его ни на миг дольше, чем требовал взгляд на чужого человека. В её глазах ничего не отразилось. Она меня не узнала, да и зачем бы ей было меня запоминать? Какую-то уличную девчонку, набросившуюся на неё с ревнивыми обвинениями однажды. Да и изменилась я с тех пор, в отличие от неё. Она стареть вообще как, собирается? Или жизнь слишком удалась для тревог и хлопот, которые проложили бы хоть одну морщинку? Я старалась не злиться на неё, но ничего не могла с собой поделать, кроме как держать себя в руках. – Надеюсь, вашим друзьям понравится у нас так же, как и вам, - обратилась я к Чунсу.
- Пока я здесь, я точно их приучу к этому месту, - наивно заверил он, а я подумала, что упаси Боже Сору зачастить сюда, особенно если у меня будет плохое настроение. Какое-то недоброе чувство кольнуло меня, заставив спросить:
- А вы давно здесь живёте?
- Перебрались в начале весны, - ответил её супруг, такой же безукоризненный богач, как и она. У него даже ногти были отполированные, что за пижонство? И светлый костюм смотрелся вычурно в дождливый серый день. Нормальные люди боятся испачкать светлые вещи при такой грязи, обрызгать по лужам. Но к ним, видимо, они считают, грязь не липнет. – И, что удивительно, впервые приехавший в Нью-Йорк Чунсу явно сориентировался лучше, чем я успел за эти месяцы, - с иронией заметил товарищ, похохотав.
- Ну, у меня-то нет больше кандалов, - засмеялся в ответ Чунсу, указывая на Сору. – Я передвигаюсь свободнее.
- Ах вот как, я, по-твоему, мешаю, да? – прищурилась она. Даже когда она шутила, включаясь в мужское баловство, в ней виделась очень жесткая и целеустремленная натура. Я бы назвала её абсолютной стервой, и вряд ли это будет моим предвзятым преувеличением. Или будет, я не знаю.
- Я не только о тебе, - заверил их друг. – Детей с няней оставили?
- У вас есть дети? – не выдержала я, ощущая, как запас моей самоуверенности заканчивается. Ей и тут повезло, в отличие от меня? В разговор включилась Сора, и было видно, что это является предметом её гордости, пусть она и пытается сообщить об этом, как о ноше и трудности.