Я отрицательно помотал головой.
— Думаю, телевизор некоторые смотрят во время секса, — ответил я, хорошенько подумав и попытавшись представить всех-всех этих бесконечных людей, что когда-либо заходили сюда и уходили отсюда.
— Правда?
— Правда. Там наверняка есть порно каналы.
— У тебя дома есть порно-каналы?
— Нет. А у тебя?
— Тоже нет.
Сара отдала мне недокуренную сигарету, уложила голову на моё плечо и с силой выдохнула открытым ртом.
— Боже…
Я продолжил курить следом за ней. Фильтр был измят её губами, чуть влажный, он прилипал к моим пальцам как цыганка, клянчащая деньги. Кроме того, вкус у сигареты тоже изменился: из-за чужой слюны он сделался чуть сладким, с цветочной ноткой духов. Я ощущал его кончиком языка, проглатывал лёгкими и выпускал изо рта бледно-сиреневым облаком. Дым растекался по комнате, становясь прозрачным, всё более невидимым, ранимым словно первый поцелуй.
Я до сих пор так и не ответил себе на вопрос, зачем люди курят? Мой отец говорил, что пробовал табак лишь раз, и до того ему тошно стало, что даже в армии не прикасался к сигаретам. Мама ещё меньше знакома с этой пагубной привычкой. Так получилось, что и подруги у неё все были сплошь некурящие. Впрочем, тётя Роксана взгромоздила на себя максимум ответственности и за мамино окружение, и за её безопасность, и за взгляды на жизнь, и за самооценку, которая по всем расчётам давно должна была проломить пол и устремиться к центру земли. Так что дружб мама ни с кем особенно не водила. И всё же каким-то чудом нашлись у неё две подруги — тётя Вера и тётя Наташа. В отличие от Наташи, в которую был влюблён я, тётя Наташа представляла собой скопление всего антисексуального, что могла проявить женская природа. И хоть была она блондинкой, по-своему миленькой и приятной, сердце моё никогда не заходилось в исступлении и не замирало от восторга так часто, как случалось подобное в присутствии тёти Веры. А вот она как раз курила.
Тётя Вера вообще была женщина-огонь. И не то что красивая, нет, неверное слово… Харизматичная — да. Именно. Харизматичная. Она не входила, она вламывалась в наш дом, и мама становилась немедля кроткой, лебезящей, с мыльными глазами, в которых стонало немое восхищение и предвкушение новых рассказов, на которые тётя Вера была щедра. И за это ей разрешалось курить прямо на кухне. За это ей разрешалось разговаривать матом, называя вещи своими именами, — то есть тётьвериных бывших любовников козлами, мудаками и падлами. Тётя Вера была в разводе и гордилась этим, что по тем временам было чем-то неслыханным. И ладно бы просто блядовать (к этому ещё с пониманием относились), так нет же — тётя Вера знала себе цену, потому блядовала избирательно и с выгодой. Порой любовники дарили ей украшения, иной раз — что-то из бытовой техники, а кто и бесплатные тени на оба глаз рисовал, но всё же редко.
Не было нужды долго и мучительно догадываться, чем именно тётя Вера делилась с моей матерью, и отчего у той ещё сутки не стихал пожар в глазах — настолько живо мама представляла себе и ту сцену, и другую, и третью… А тётя Вера всё курила. А я всё подглядывал за ней сквозь матовое, едва ли прозрачное стекло в кухонной двери и всё больше понимал, что свободные люди могут позволить себе курить и пить водку, и любить тех, кто нравится просто потому, что это приносит удовольствие.
Философией моей матери являлось непрерывное страдание: человек пришёл в этот мир с тем, чтобы страдать от первого своего часа до последнего, а вовсе не с тем, чтобы радоваться, восхищаться, стонать от удовольствия. Полагаю, что и секс виделся ей лишь как то, что нужно перетерпеть, перестрадать, перемучиться. Тётя Вера не страдала и не мучилась. Она подпаливала сигарету, вытягивала через стол руку, сжатую в кулак, и говорила, красноречиво указывая на область от кисти до локтя: «Во-о-от такой!». Мама вздрагивала, застенчиво хихикала, краснела, прятала глаза, снова хихикала и убегала под видом, что необходимо принести какое-нибудь угощение из буфета или холодильника.
— Я ему говорю: ну, хватит! А оно всё тикёт и тикёт! И тикёт, и тикёт!
— Вера! — прыскала от смеха мама.
— Да я тебе говорю!
Я усмехнулся.
— Что?.. — подняла голову Сара и заглянула мне в лицо.
— Ничего, — торопливо ответил я, убирая улыбку.