К моменту, когда мы расставались, мой почтовый ящик и мессенжер уже был переполнены сообщениями от Дэни, где обязательно содержался подробный рассказ о том, как она мастурбировала, как скучает по мне, как ненавидит меня, как хочет поскорее увидеться и как желает мне поскорее сдохнуть, чтобы не увидеть меня никогда.
В этой душевной дилемме я всегда знал, с кем останусь. Однако остался я в итоге с Дэни.
И, пожалуй, объяснялось это не только тем, что Дэни сумела элегантно развиртуализировать наш роман, но по большей части тем, что меня начали раздражать в Ляйсан те самые качества, которые некогда подтолкнули к ней.
Возможно, в этом и кроется основная причина того, почему в итоге большинство пар рушатся. Нам кажется притягательным нечто удивительное, малознакомое, отличное от нашего миропонимания, но спустя время это не становится ни родным, ни близким, а притягательность превращается в отторжение. Ляйсан оставалась холодна даже в моменты страсти, а я жаждал эмоций. Тех самых, что давала мне Дэни . Лишь когда я объявил Ляйсан о том, что ухожу к другой, она проявила эмоции, которые только убедили меня в правильности принятого решения. Она вдруг стала навязчива, жестока, безжалостна и к себе, и ко мне. Она угрожала Дэни , она преследовала меня, она буквально превратилась в фурию, от которой нет спасения. И всё это выглядело нелепо и страшно. Ещё чуть-чуть, и я бы возненавидел Ляйсан и самого себя за то, что был с ней.
Сейчас же я не боялся ненависти к себе, как не боялся пожалеть о том, что случилось между мной и Сарой. Я не находил этому здравых объяснений, кроме безысходности, которая будто витала над нами, пока мы пили кофе в машине, готовясь к продолжению этого утра.
Мы молчали. Сара держала свой стакан крепко, словно боясь уронить, и рассматривала в кофейном озере своё отражение. Затем, устыдившись смотреть себе в глаза, она опустила веки и откинулась затылком на подголовник.
— Вчера после твоего заявления, — заговорила Сара, — мне показалось, что я живу на этой планете последний день. Странное чувство. Мне будто сообщили, что я смертельно больна. Вот она я — жила, работала, строила планы, вертела интриги, а теперь — всё. У всего, что со мной происходило, обнаружился вполне осязаемый финал. В фильмах к смерти героя обычно как-то готовят, подбираются осторожно. И когда герой всё-таки умирает, ты морально ждёшь этого, почти смирился. Тебя не бьёт обухом по голове: «Ну, как же это?! Ну, почему так внезапно?!». Но я ощутила именно внезапность. Как в жизни. Ещё вчера ты кому-то звонил, разговаривал, слал приветы, а сегодня этого человека сбила машина — просто так. Точка. Никто тебя не готовил, никто не объяснил, что такое случается, и это нормально.
— В жизни почти всегда так.
— Да, но мы этого не хотим. Мы хотим, чтобы всё было логично, оправданно. Если уж смерть, то во имя какой-то цели. В ней должен быть смысл.
— Смерть абсолютно бессмысленна, — ответил я, стряхивая пепел с сигареты в окно. — Как, впрочем, и жизнь. Смыслы мы придумываем сами, потому что так удобнее.
— Ты считаешь, жизнь бессмысленна?
— Да.
— Тогда что такое жизнь? И в чём разница между жизнью и смертью? В прекращении движения? Но ведь есть люди, которые обездвижены, но, тем не менее, живут. В отсутствии дыхания? Но ведь мы можем задержать дыхание, но при этом не умереть. Что меняется, когда кто-то умирает?
Я пожал плечами, выкинул сигарету, прикурил новую.
Глава 2. (Ч.3)
Вспомнил, как мама сообщила мне, что умерла моя бабушка, её мама. Бабушка была обездвижена много лет. Последний год она мало кого узнавала, разум её затуманился. Она продолжала жить, но в каком-то ином измерении: люди и предметы она видела искажёнными, не такими, как видели их другие. Говорила, что на её кровати растут цветы, разговаривала с кем-то невидимым. Затем она перестала видеть. Слух её тоже почти отключился. Но она продолжала жить — неподвижно, без звуков и образов, почти без слов. Хотя, полагаю, звуки и образы её посещали.
За месяц до смерти бабушку госпитализировали. В больнице она доживала свои последние дни. Под конец лёгкие тоже отказали, вместо них работала специальная машина, подававшая кислород. Началась гангрена, пришлось отнять сначала одну ногу, затем вторую, а после — руку. Бабушка продолжала жить.
А когда она умерла, мама плакала. Тётя Роксана тоже плакала. Рита плакала. Все наши родственники плакали. А я не плакал.