— Выбирай, — сказала мама, — либо праздник с подружками, либо «Барби».
Дилемма казалась непреодолимой: с одной стороны — зачем звать подружек, если играть с ними на равных не выйдет? С другой — зачем нужна «Барби», если играться ею предстоит в одиночестве?
Рита выбрала подружек и совместный праздник, который вышел совсем скучным, и хотя девочки по очереди делились с ней своими куклами, вечеринка имела скорее унизительный, а не презентационный характер. Ни красных дорожек, ни расшитых стразами платьев, ни парада фей, ни, тем более, мыльных пузырей, слаймов или фокусов. Девочек зачем-то посадили за большой стол, на котором стояли полторашка «Колокольчика», салат «Оливье» и коробка конфет. Они придумали задуть свечи. Мама принесла церковные, восковые, две штуки. Их воткнули в салат, отчего тот стал похож на свежее надгробие.
Через месяц был мой день рождения. Рита принесла мне самодельную открытку из цветного картона, цвета которого немногим отличались друг от друга, поскольку наслаивались на серую спрессованную из вторсырья подложку, и часть краски попросту впитывалась в её пористую структуру. Мама бросила в мой шкаф какой-то свитер, пахнущий кошачьим лотком. Папа спросил, сколько мне дать денег. Тётя Роксана привезла пятилитровый бидон растительного масла, сворованного с какого-то предприятия, и потрепала меня по голове.
— Ну и волосы у тебя! Проволока какая-то! Значит, характер будет дурной. Ещё увидишь, Марьяна! Ещё наплачешься с ним!
— А я и так плачу, — констатировала мама, поглядывая на меня.
Я смотрел телевизор, где показывали «Крутого Уокера». Он был рыжий и непоколебимый и всегда побеждал врагов, но я почему-то был убеждён, что будь тётя Роксана тёткой Уокера, даже он бы с ней не справился. Есть в этом мире такое зло — абсолютное и всепроникающее. Это вам не какой-нибудь профессор Мориарти или Волан-де-Морт — эти просто дилетанты в сравнении с мастерством виртуозного, едва заметного коварства тёти Роксаны.
— Он ещё и курит! А где курение, там и наркотики!
— Господи! Ты наркоман?! Скажи мне правду! Ты наркоман?! Господи, за что мне это?!
Чуть позже мне припишут в различных сочетаниях алкоголизм, приверженность религиозным сектам, употребление запрещённых веществ всех категорий, блуд и разврат, само собой, психические расстройства, физические патологии, участие в преступных группировках, воровство, каннибализм, растление несовершеннолетних, порочные связи с педагогами. Впрочем, весь список вспомнить трудно. И осложняется данная задача тем, что ничего из перечисленного мной не совершалось или почти не совершалось. И если уж продолжать говорить о днях рождения, я едва ли припоминаю свои праздники весёлыми событиями. Лучшие из них попросту стёрлись из памяти, потому что во время них не происходило ровным счётом ничего.
— Давай посмотрим на ситуацию под другим углом, — продолжал Лео. — Теперь у тебя есть шанс хоть что-нибудь написать.
— В каком это смысле — «хоть что-нибудь»? — напрягся я.
— Ну, вспомни, к примеру, тот твой роман, — Лео хихикнул. — Ну, как его, ну?.. Что-то там такое, эпическое, уже не помню, что. Сколько лет прошло, как ты его начал и бросил? Лет десять?
— Я не бросал. Я отложил на время.
— Да на какое время? — вновь усмехался Лео. — Тебя самого-то червячок не точит?
— Какой ещё «червячок»?
— Обыкновенный. Червячок самолюбия.
— Объясни.
Не глядя, я плеснул себе вина, закурил. Лео сделал то же самое.
— Пожалуйста! — он сделал широкий жест, вознося бокал в руке к потолку. — Мы все устроены так, что настоящее удовлетворение нам приносят лишь завершённые дела. Пусть даже мелкие. Это позволяет нам говорить о содеянном в прошедшем времени: «Я выучил», «Я построил», «Я дошёл», понимаешь? Всё остальное — «я учу», «я строю», «я иду» — действия незаконченные и бесполезные. Ну, идёшь ты куда-то там, а где результат? Результат будет тогда, когда наконец-то дойдёшь.
— Неправда, — ровно ответил я, — процесс достижения тоже имеет свой смысл.