Поэтому больше предупреждать я его не стал — хватит с него и одного раза!
В подвале — или в пытошной, уж будем выражаться «па-масковски» — нас находилось четверо: я, как самый главный герой, без которого никакое действо ни в коем случае не может обходиться; палач, как главный антигерой, с кем предстояло сразиться герою и обязательно победить; затем какое-то официальное лицо, может быть из того же самого полицейского департамента, а то и бери повыше — из самой что ни на есть Тайной Канцелярии или чего-то подобного, но местного разлива… Ну, и писец. То есть человек, который должен записывать всё сказанное, а совсем не то, что у нас обычно думают, прочитав это слово. Не как резюмирующее действо.
Палач, не сказав ни слова, первым же делом, когда разместил меня… ну вот снова мне не понравилось, что ему удалось меня связать! Словом, разместил меня на чем-то весьма неудобном само по себе. А тут он ещё выхватил из, похоже, вечно полыхающей жаровни раскалённый добела прут — и как тот ещё не расплавился! — и ткнул меня прямо в левый глаз со словами «Они тебе всё равно больше не понадобятся!». И сам тут же заорал благим матом, схватившись за глаз и выронив прут, который упал очень удачно, пережёгши связывавшую меня верёвку.
- А я предупреждал! — спокойно заметил я, дёргаясь на скамье и позволяя верёвке раскручиваться всё больше и больше.
- Вам помочь? — предупредительно склонилось надо мной «официальное лицо».
- Да, если вам будет не трудно, — любезно согласился я.
- Ну что вы, какие пустяки! — «официальное лицо» быстро распутало верёвку, чем подтвердило, что в прошлом оно не чуралось и простого физического труда, пусть даже и в этой самой пытошной. Гм, не дурак, соображает. Сразу фишку просёк.
Писец же сидел, широко раскрыв рот и позабыв о своей функциональной роли. Ну да, он же писец, а не летописец, его позвали записывать ход допроса, а не увиденное воочию.
После этого меня шустренько перевели в довольно-таки комфортабельную темницу — для VIP-персон, как бы я определил её статус, — принесли еду и — даже! — кувшинчик вина.
- Это лично от меня! — прошептало «официальное лицо», прижав руки к груди. — Всё, что могу!
- Ладно, — махнул я рукой, — разберёмся! А пока — спасибо!
Я по-быстрому перекусил, хлебнул винца — и завалился спать. Всё же сегодняшней ночью я не выспался — благодарение волкам, чтоб им повылазило! — и организм потребовал добирать недобранное.
Проспал я, как оказалось, весь день, всю следующую ночь, и ещё немножечко отхватил от утра. Словом, когда меня вывели наружу, солнце уже находилось на полпути к зениту. Наверное, в вино всё-таки чего-то подмешали… Ну и ладно. Хотя на меня, казалось бы, ничего подобного не должно воздействовать. Или же мой организм — или таинственный ангел-хранитель — счёл снотворное не столь опасным для меня, и потому позволил проваляться в постели практически полные сутки? Ну, не знаю…
А утро, как я оценил, появившись во дворцовом дворе, разворачивалось исключительно по Сурикову. По тому самому, который мой тёзка, то есть тоже Василий. Есть у него такая картина, называется «Утро стрелецкой казни». Я, конечно, не стрелец, но все приготовления к оной заметил. Да и трудно было не заметить, когда и помост, и плаха, и топор имелись налицо. И меня возвели на помост…
И палач стоял, скрестив руки, в ярко-алом капюшоне… ну и вообще во всём таком же красном. Спецодежда, надо понимать. Очень практичненько: кровь не видна.
- Э-э-э, а может, не надо? — спросил я, протягивая в его сторону руку. — У вас же их не бесконечное множество?
- А мы всё же попробуем, — плотоядно ухмыляясь и потирая ручонки, заявил позавчерашний карлик. Он даже на помост взобрался, чтобы меня побольнее уесть — как он себе думал.
- Вам мало вчерашнего палача? — вопросил я. — Или у него глаз уже вырос?
- Так это ты его? — глухо послышалось из-под палаческой маски.
- Нет, — помотал я головой, — это он сам себя! Когда хотел выжечь мне глаз. А третий закон Ньютона гласит: всякое действие равно противодействию! Так что имей в виду: захочешь отрубить мне голову — отрубишь себе!
- Да ну, на фиг! — палач сорвал с себя капюшон и бросил под ноги карлику. — Это тогда что уже, самоубийство получается? А самоубийство — страшный грех!