До самого последнего момента я надеялся, что прозвучит чей-нибудь отчаянный крик «Нет!», и лучше, чтобы это был крик короля… ну, или его сумасшедшего братца. Почему сумасшедшего? А кто приказал уничтожить верных ему собратьев-гвардейцев?
Но внизу было тихо.
Палач сграбастал меня, поднял над головой… мне показалось, будто бы он прошептал «Господи, прости меня!»… Но мне это, несомненно, всего-навсего показалось: ветер свистел в ушах и почудиться могло всё, что угодно.
Потом я потерял опору… и полетел вниз.
Летел я, по моим ощущениям, очень и очень долго. Даже устал от падения, как это нелепо ни звучит.
А потом вдруг почувствовал, что я прочно стою на ногах… и сорвал повязку.
Толпа ахнула хором. Вернее, сначала ахнула, а потом уже я снял повязку.
И увидел, что я — ощущения меня не обманули! — стою у подножия башни, на собственных ногах. А народ… ну, в общем, кто где стоял, тот там и остался стоять. Да и какой там был народ? Так, царедворцы, стражники, обслуживающий персонал — словом, все те, кто находился внутри так называемого дворцового комплекса, и никого более. Потому что приглашать «широкие массы» на лицезрение казни никто не стал. У них тут, я посмотрю, подобное вообще не принято: и инквизиторы пытались сжигать меня на полигоне в отсутствие свидетелей, и сейчас решили провести всё келейно. «В ЗАГСе были только свои: пять моих бывших мужей с жёнами и шесть его бывших жён с мужьями…» — что-нибудь в этом роде.
А вот на помосте скучковались медики, целых две группы. Одна — у трупа короля, вторая — у трупа карлика, то есть его же брата. Они, оказывается, решили подстраховаться и перешли на нечто вроде батута или же толстого пружинного матраса — надеялись, что сила удара распределится между пружинами и таким образом спасёт их от смерти. Но в моём случае действовал какой-то совсем нефизический принцип действия… или противодействия — как я и говорил — и потому помочь им ничто не могло: то, что должно было убить меня, убило их.
Нет, они не оказались расплющенными или размазанными — для этого высота падения была недостаточной. Но вот переломать им все кости и отбить внутренности… это да, на это энергии удара вполне хватило. Так что все внешние проявления их смерти ограничились тонкими струйками крови, стекающими из уголков рта: у короля — с левой стороны, у его брата — с правой.
Среди челяди и стражников не погиб никто… И это меня очень обрадовало: значит, здешний народ — не в пример нашему времён средневековья или ранее — не привык кричать «Распни его!» или «Огня, огня, побольше огня!» — или что там у нас кричали во время осуществления аутодафе? И не опускали книзу большой палец, требуя добить раненого гладиатора.
Так может, этот мир не вполне ещё потерян?
Позади скрипнула дверь. Я обернулся.
Бросавший меня с башни палач застыл на пороге, не веря, что я жив и пытаясь отдышаться — видно, торопился спуститься. Потом… бросился передо мной на колени.
- Прости, прости меня! — шептал он, а из глаз его текли слёзы.
- Вставай, ты чего? — я потянул его кверху. — Всё же нормально, всё обошлось… Да иначе и быть не могло.
Он поднялся. Знаю, есть такое выражение — «как побитая собака». Вот и он выглядел подобным же образом. Но и что-то другое тоже светилось в его глазах. Такое бывает у просветлённых паломников, которые наконец-то доходят до места своего поклонения, места обретения надежды… И вот там-то, чувствуя за собой громаднейший груз собственных грехов — которые в большинстве своём находятся исключительно в их собственном воображении, они обретают особое просветление… дающее им надежду на то, что не всё ещё окончательно потеряно, что их кумир — тот святой, которого они для себя выбрали — даст им всё же хоть минимальную, пусть эфемерную, но надежду на спасение. И вот именно отголосок такого взгляда я и уловил в глазах своего бывшего палача… Да, можно сказать, что отныне у меня появился свой собственный палач! Мало кто может похвастаться подобным. Вот и я не буду.