Мне не понравилась собственная поза: уж слишком показалась картинной. Наподобие статуи Иисуса Христа над Рио-де-Жанейро. Или где он там стоит над городом в Южной Америке, раскинув руки?
Но, наверное, понравилась стреляющим, потому что стрельба прекратилась. А может, её прекращению поспособствовали стоны и крики, прозвучавшие вслед за тем, как стрелы вернулись к стрелявшим.
К их чести следует сказать, что все стрелы попали им либо в руки, либо в ноги — несмотря на то, что последние полностью скрывались за баррикадой. А это говорило о том, что стрелки и мне целились в соответствующие части тел.
И лишь один из них оказался убитым: стрела попала ему прямо в сердце. Жалко, хороший стрелок был… Впрочем, и другие не хуже: попасть в руку на расстоянии пятьдесят метров… И пусть рука оказалась не моей, но целились-то в мою!
Когда стрельба стихла, Антак высунулся из-за моей спины и первым делом поблагодарил меня, прижав руки к груди. Он бы и на колени рухнул, но на коленях он уже и так стоял: я, когда ринулся прикрывать, сбил его с ног, а уж поднимать во время стрельбы откровенно было недосуг.
А потом уже он поднялся на ноги и обрушил на своих постанывающих и шипящих от боли соотечественников всю горячность своего красноречия. Я и не думал, что он может так долго и разно говорить. Пусть я и не разбирал всех слов, но почувствовать экспрессию речи и понять, что слова повторяются очень и очень редко, уловить смог. А это значило, что он отыскивал всё новые и новые аргументы, чтобы убедить своих соотечественников… в чём? Да, наверное, в том, что они ошиблись, обстреляв нас. Ещё, наверное, он расписывал все мои существующие и не существующие достоинства. И если бы я мог понимать его речь, то обязательно покраснел бы.
Итогом его как минимум пятнадцатиминутного красноречия явилось то, что соотечественники Антака, глухо ворча и продолжая постанывать от полученных ран, расступились и позволил нам перебраться через баррикаду.
- Целителя! Позовите целителя! — послышался мне чей-то голос со стороны обороняющихся. Так они, получается, и по-нашему разговаривать умеют?
И я пожалел, что не являюсь тем самым — или любым другим — целителем. Тогда бы я мог помочь раненным стрелкам… Стоп! А термин «целитель» не обозначает ли мага-целителя? А что, вполне возможно: затерянная горная страна, жители коей не допускают на свою территорию чужаков.
И рядом с ней — ошалевшая от произвола инквизиторов страна, помешанная на желании уничтожить всех своих магов. Куда в этом случае побегут желающие уцелеть маги? Правильно! В эту самую свободолюбивую горную страну! И пусть главное для магов — доказать свободолюбивым горцам свою полезность и нужность, но, наверное, кому-нибудь из магов всё-таки здесь повезло? И он смог как-то пройти — здесь, тайной тропой, или там, по любому из известных перевалов.
Прошёл — и остался. А значит, у меня имеется вероятность повстречаться хотя бы с одним истинным магом и поговорить с ним на темы магии, обучения магии — или же перемещения меня обратно в мой мир. Ну, до чего-то же мы сможем с магом договориться?
Магом оказался благообразный старичок, чем-то похожий на господа-бога в рисунках Жака (или Жана?) Эффеля: лысоватый, седоватый, с бородой из ваты… Нет, это меня куда-то не туда завлекло, из новогодних частушек: «Здравствуй, дедушка Мороз, борода из ваты! Ты подарки нам принёс…» ну, дальше, насколько я помню, шло вообще непечатно.
А этот дедок-маг, видимо, своё дело знал, потому что живо повыдёргивал стрелы из конечностей — рук и ног, не поймите чего дурного — незадачливых стрелков, и долго сокрушался над трупом: оживлять покойников, как я понял, он не мог, а если бы у него вдруг нечто подобное и удалось, то последствия обещали быть непредсказуемыми.
Кстати сказать, о гибели этого единственно серьёзно пострадавшего — можно даже сказать, реально погибшего — никто из горцев сильно и не сокрушался. Я так понял, что он обладал весьма скверным характером, любил спорить и скандалить не по делу, а также отличался особой жестокостью, граничащей с садизмом, по отношению к немногим захватываемым в горах пленникам. Уж понятно, что над соотечественниками никто бы ему издеваться никогда не позволил.