Но когда я увидел тонкую струйку слюны, слабо сочащуюся из левого угла рта детины, то понял сразу: человек слабоумный. Он не понимает, что происходит, и радуется уже тому, что хоть когда-нибудь стал хоть кому-то нужным. У него ведь наверняка и так чрезвычайно суженный круг общения. Поэтому любое действие для него — как праздник. Вряд ли тут гильотинируют народ, как во времена какой-то там французской революции, когда гильотина работала каждый день и не по одному разу.
- Прости ему, Господи, ибо не ведает он, что творит! — сами собой всплыли у меня в памяти когда-то прочитанные или услышанные слова.
Процесс, между тем, шёл своим чередом: меня поставили на колени — я не очень-то сопротивлялся, хотя сопротивляться медвежьей силе дауна не сильно и хотелось. Не потому, что он мне мог что-нибудь сделать, наоборот: я боялся, что при моём сопротивлении прилагаемые им чрезмерные усилия могут повредить ему самому — следуя тому же принципу противодействия. А мне его почему-то было очень жалко. «Ибо не ведает он, что творит…» — да, что-то в этом роде. Парень ведь не виноват, что родился таким… каким он родился.
«Гуманно… — подумал я. — Это ж, наверное, сам Гильотен ещё придумал: чтобы казнимые не смотрели на зависшее над их шеей, а потом и падающее лезвие». Правда, некоторым такой порядок мог бы помочь поскорее умереть от страха — подобно смерти профессора Плейшнера из книги Юлиана Семёнова «Семнадцать мгновений весны». Именно книги, а не фильма, ибо в книге профессор умирает от разрыва сердца, от страха, шагнув в окно на третьем этаже. Сценаристы посчитали этот вариант не очень впечатляющим, и потому заменили его на смерть от ампулы цианистого калия, банально спрятанного в сигарете.
Так что гуманность Гильотена в данном конкретном случае находится под большим вопросом.
Руки и ноги мне, опять же, связали. Ну, чтоб не дрыгался.
И вот наступил момент казни. Для кого-то — момент истины. Насколько я мог видеть, скашивая глаза влево и вправо, гильотину обступило немало народу. Ну да, конечно, всё понятно: «хлеба и зрелищ!». Нет, определённо этому миру нужны и кинотеатры, и компьютерные игры, и разные всякие шоу и праздники — чтобы они не зависали на казнях, на лишении человека жизни.
Впрочем, это ведь у них тут чисто «для внутреннего пользования»: если бы зрелище требовалось всему народу, его, несомненно, перенесли бы на центральную городскую площадь.
- Тулпак! — послышался позади меня противный голос. — Давай!
Как это, опять же, у Высоцкого: «Рука упала в пропасть с дурацким звуком «пли!»…».
Гильотина дёрнулась — как будто бы кто-то освободил застывший в ожидании нож, и он, освобождённый, устремился вниз, как падал уже не раз…
Но сейчас что-то пошло немножечко не так.
Я, с напряжённой спиной, ожидающий… либо падения собственной головы в корзину, либо чуда, замер, почувствовав вокруг своей шеи, с задней стороны… приятный холодок стали, полукружьем охватывающий мою воспалённую от ожидания кожу.
- Тулпак! — послышался снова сзади тот же противный голос. — Поднимай!
Приятный холодок исчез, а вслед за ним исчезли и сковывающие мои запястья и щиколотки узы.
И я поднялся во весь рост, поочерёдно растирая запястья и жалея о том, что нет у меня дополнительных рук, которые могли бы одновременно растереть и щиколотки. Пришлось тереть одну ногу о другую, а это, сами понимаете, не совсем то, что выглядит очень прилично. Нет, в общем, ничего, но эстетика несколько страдает…
- Ага! — услышал я злорадный возглас, в котором без труда опознал голос своего правого конвоира. — Все живы! Значит, не такой уж он сильный, этот маг! Тащите его теперь в Зверинец! Главный Инквизитор приказал! Улкас! Ты мне должен сегодня выпивку!
И я увидел, как он торжествующе поворачивается в сторону моего левого конвоира, который поворачивается тоже — потому что стоял спиной к гильотине, не желая смотреть на мою казнь. Я успел заметить на его лице недоумение, досаду, разочарование…
А потом кричащий от радости правый конвоир неожиданно запнулся, поднёс обе ладони к своей шее, будто намереваясь удержать… Но не удержал, и его голова, отделившись от туловища, свалилась к ногам, сохраняя удивлённое выражение лица.