Паутину вензелей, которые она машинально выплетала пальцами в воздухе, пока увлечённо размахивала руками, порвал поворот на шоссе и аккурат подъехавшая Иркина маршрутка.
— Я побежала, — спохватилась она, на прощание клюя напомаженными губами воздух подле моей щеки. — Увидимся!
— Смотри, в волшебный трамвайчик случайно не сядь! — крикнула я вдогонку.
Засмеявшись, Ирка захлопнула дверь маршрутки, нетерпеливо фыркавшей выхлопом, и была такова.
Обе платформы оказались пусты. В этот день и в это время, впрочем, люди на станции всегда были редкими гостями, а продавцы многочисленных лавчонок, приткнувшихся по бокам, не спешили вылезать, оставляя своё хозяйство на произвол судьбы: то, что творится снаружи, их не особо интересовало. Достав из кармана мобильник и убедившись, что пара минут ещё есть, я неспешно побрела в сторону первого вагона. Экспресс не заставил себя ждать: появился на горизонте, перемигиваясь с солнцем жёлтыми глазами фар, выстукивая колёсами «чу-дес-ный день» и воодушевлённо сигналя людям на переходе через пути. Ко мне он подъехал на финальной стадии торможения — ослабевший ветер скорости и путешествий лишь слегка шевельнул волосы.
Зайдя в пустой вагон, я села у окна, вернула на законное место наушники, последние десять минут игравшие роль концептуального ожерелья, и стала смотреть, как набирают скорость рдеющие деревья, вывески станционных лавчонок и столбы электропередач за окном. Тень вагона ползла по соседним путям. Промелькнула ностальгическими деревянными домишками и исчезла старенькая соседка нашего городка, деревня со съедобным названием Виноградово. Потом поезд замедлил ход, медленно вползая на хитрое переплетение пяти путей: как и следовало ожидать, экспресс свернул куда-то вбок, оставив позади платформы очередной проигнорированной станции и бросив тень на возникший слева по борту еловый подлесок.
Когда тот расступился, взору предстали бескрайние лысеющие поля.
Провезя меня мимо медных лесов, сапфирных озёр и серебряных речушек под куполом мягко-голубого неба с редкими рыхлыми облаками, поезд въехал в город, озарённый червонным золотом октябрьского солнца. Оставив позади милые провинциальные домики — невысокие, кирпичные, с садиками подле каждого, — замедлил ход и мягко затормозил у станции. Папа ждал под каменным козырьком, сунув руки в карман куртки, улыбаясь не столько губами, сколько взглядом. Сероглазый король как он есть.
Я знала, что всегда найду его на станции: он тоже любил наблюдать за экспрессами, пусть даже проходящими мимо.
— Привет, пап! С днём рождения!
— Привет, фантазёр! Спасибо!
В ответ на поцелуй в щёку я удостоилась объятий и чмока в макушку. Потом, одновременно обернувшись, мы проводили взглядами уходящий экспресс.
— Красавец, — одобрительно заметил папа, пока я подхватывала его под руку. — Пойдём лебедей кормить. Они по тебе соскучились.
— А за булочками зайдём?
— Всё, что пожелаешь!
Сойдя с платформы по потрескавшимся ступенькам, мы принялись петлять по узким солнечным улочкам вдоль трамвайных путей. По городу разливалась осенняя дымка, тёплый ветер бабьего лета путал в волосах рыжие листья и раздувал полы моей расстёгнутой ветровки. Было не холодно, но когда папа заметил, что я шмыгаю носом (заработала насморк пару дней назад, промочив ноги), то решительно снял куртку и накинул мне на плечи — та повисла на них безразмерным кожаным плащом. Я не стала спорить: куртка, конечно, не последняя рубашка, но всегда приятно, когда кто-то готов пожертвовать ею для тебя.
По пути говорили об учёбе, жизни и маме. Ещё о Ване и о бабушке.
— Ну, вот тебе и очевидный плюс нового папы, — сказал отец шутливо, когда мы подходили к прудам. — У старого мамы уже не было.
— Зато старый папа был моим папой, — вздохнула я, потянув его к булочной.
Оттуда мы вышли с пакетом, полным слоек, плие и тарталеток, и большим батоном восхитительно свежего, ещё горяченького белого хлеба. Отломив по куску и выев мякиш, прошли по зелёному скверу мимо парочек, целующихся на лавках, и спустились к берегу пруда. Владыки вод, два лебедя, чёрный и белый, скользили по глади отражённого неба, удостаивая пришельцев любопытными взглядами; мы сели на выложенный гранитом бережок, кинули поломанные на мелкие куски горбушки в воду и затихли.
Спустя какое-то время лебеди, подозрительно косясь, изволили подплыть ближе и, изящно изогнув шеи, принялись клевать разбухший, уже тонущий хлеб.
— Хорошо у тебя тут, — вздохнула я.
Напротив нас белел лепниной павильон. Из открытых окон расположившегося в нём ресторана вытекала и разливалась над водой музыка. Было слышно, как в дальнем конце сквера резвятся вездесущие дети: одни гонялись друг за дружкой вокруг памятника старому баснописцу, другие носились на детской площадке.