— А я вот всё жду, когда тебе надоест приезжать. — Папа стряхнул с рук хлебные крошки. — Когда ты повзрослеешь и научишься обходиться без меня.
— А я не повзрослею. Я же сказочница. У нас врождённый синдром Питера Пэна.
— Чтобы писать для детей, нужно самому оставаться ребёнком?
— Как-то так. Я никогда не смогу захлопнуть дверцу в сказку — это же я её создала.
Отец вздохнул:
— А я-то надеялся скоро переехать куда-нибудь к морю…
— Однажды переедем вместе. Я тогда буду старая и дряхлая, и мне будет приятно греть косточки на солнышке.
— Думаю, сюда ты в любом случае приедешь женщиной в самом расцвете сил. Но погреть косточки всё равно не откажешься. — Папа отломил ещё одну горбушку. — Мама… так и не простила?
— Нет. — Я последовала его примеру и теперь катала белый мякиш между пальцами. — Она как тогда прокляла всё на свете… когда ты ушёл… так и не смирится. И в церкви с тех пор ни разу не была.
— А ты говорила ей, что она неправа?
— Говорила. Она не слушала и не хочет. — Я метнула готовый шарик в воду. — Только говорит, что это хорошо, что я другой человек.
— Может, когда-нибудь я сам ей объясню.
— Думаешь, вы всё-таки ещё встретитесь?
— Уверен.
— А как же Ваня?
— Не знаю, не знаю. Но, думаю, даже если она не сможет жить на два дома, то будет иногда заходить в гости.
— Когда-нибудь?
— Когда-нибудь…
Расправив крылья, лебеди снисходительно оглянулись на нас в последний раз и поплыли прочь, к другим страждущим их угостить.
Разделив по-братски оставшийся хлеб, мы откинулись спинами на траву, поросшую по крутым бережкам пруда. Долго болтали на иные, уже не столь грустные темы, глядя в небо и разделываясь со сладким.
— Всё, не могу больше, — простонала я, решительно отказываясь от очередной слойки. — Лучше угости бабушку с дедушкой.
— А ты не зайдёшь?
— В следующий раз. — Я посмотрела наверх, на солнце, просеянное сквозь осеннюю листву: в его свете падавшие листья казались солнечными лепестками. — Обратный экспресс скоро. Не хочу потом бежать.
Папа встал и протянул мне руки, помогая подняться:
— Когда тебя снова ждать?
— Не знаю. А если бы знала, то не сказала бы.
— Ну да, ты же так любишь сюрпризы. — Меня потрепали по макушке — так ласково, что на миг мне захотелось заплакать. — Фантазёр.
…нет, плакать я не буду. Не здесь. Слёзы — для всего, что ждёт меня на другом конце железной дороги. Здесь, в нашем маленьком чудесном мирке — только улыбки и тёплые воспоминания.
Взобравшись к скверу по крутому бережку, мы не торопясь побрели обратно. Размахивая пакетом с булками, я оживлённо вещала про своих профессоров, феномен новомодных фантастов и прелести альтернативы. Папа со мной соглашался; он всегда со мной соглашался — не поддакивая, а просто потому, что сам считал так же. В отличие от мамы и кого бы то ни было ещё.
Когда мы поднялись на платформу, фары поезда уже мигали из-за дальнего поворота.
— Держи. — Я отдала ему куртку, на диво тяжёлую. — Жутко тёплая, кстати!
— Вот и подумай о преимуществах натуральной кожи перед всякими новомодными финтифлюшками вроде твоих. — Экспресс уже тормозил, на ходу распахивая гостеприимные двери. — Передал бы маме привет, но, боюсь, она не поймёт. А ты давай не болей. И улыбайся. Улыбаться полезно.
Я послушно улыбнулась. Обняла его в последний раз и, прыгнув в поезд аккурат перед отправлением, из окон тамбура смеялась отцу, бежавшему наперегонки с разгоняющимся вагоном. Вот кончилась платформа, вот он замер, помахал мне рукой — и пропал, оставшись в решительном «позади».
Раздвинув двери, я села в вагон и надела наушники.
Странно, но обратный путь всегда был короче. Вроде бы ещё и пяти песен не послушала, а экспресс уже тормозил у пустынной станции. Выйдя, я проводила взглядом поезд, со звонким гуденьем уносящийся за горизонт; развернувшись, сошла с платформы и зашагала к кладбищу. По дороге заглянула в цветочный магазинчик, купив букет гвоздик. Дождливая серость окутывала дома, машины, прохожих и привычный антураж полупровинциального городка. Центральную улочка забила пробка — я представила, как уныло гнусавят автомобильные гудки, и порадовалась, что наушники защищают меня от этого.
Путь занял минут пятнадцать. Зонт я не взяла, но промокнуть не успела. Лишь пришлось застегнуть ветровку, когда свитер стал влажным.
К моему удивлению, у могилы меня ждали.