Когда они увидели первые деревья, Дэн чуть не завопил от радости. Как хорошо, что они решили пойти этим путем! Они подошли ближе, и оказалось, что на деревьях нет листвы, она высохла, и только голые ветки торчали острыми пиками в небо. И все же стволы давали хоть какую-то тень.
Отдохнув немного, они пошли дальше.
Река все не появлялась, и скоро даже неутомимый Максим начал хныкать и спотыкаться. Он в один миг обессилел, словно у него резко села батарейка, и его тоже пришлось нести на руках.
Это изменило все.
Теперь доктор нес мальчика, а Дэн – девочку.
Она больше не сопротивлялась и только тяжело дышала, крепко вцепившись своими маленькими пальчиками ему в футболку.
Парень думал, что из него давно уже вышла вся жидкость, но пот продолжал заливать лицо и разъедать глаза. Солнце только начало набирать силу и приближалось к зениту. Если это лишь начало – что их ждет впереди? Стволы деревьев расплывались в мареве. Мысли ворочались в гудящей голове медленно, как осы в абрикосовом варенье.
Дэн глядел на раскачивающуюся спину Илия с темным треугольником пота на спине и кусал потрескавшиеся губы, чтобы не расплакаться. Доктор рисковал всем ради дочери, а теперь погибнет за чужих детей. Возможно, он даже не сумеет их спасти. Земля закружилась перед глазами.
«Если рухну, точно не сумеет…»
Дэн проваливался в пустоту и снова возвращался к одним и тем же мыслям:
«…Ладно Илий, он немного пожил на земле. Но за что должна страдать эта малышка, которая и так болеет, и мучается у меня на руках? За что должен умереть Максим… который так храбро… в плену у полудниц…?»
Дэн глядел на тело мальчика, устало повисшего на руках доктора.
«А я? Я ведь ничего толком не успел. Разве это справедливо? Я… я даже не целовался никогда по-настоящему!»
Лучше, чтобы тебя поджарили полудницы, чем вот так глупо умереть в пустоши. Превратиться в мумии, в четыре сухие оболочки, гонимые ветром. И это после всего того, что им пришлось вместе вытерпеть! Он пнул кусок глины, зарычал.
– Ничего, – пропыхтел доктор. – Это только разминка.
Следующие двадцать минут Дэн шел в полубреду, не чувствуя больше страшной боли в шее и плечах, не чувствуя натертой мозоли.
В его затуманенном сознании звучали слова Илия:
«Упадешь, и им конец».
И он шел, потому что доктор не преувеличивал – если не выдержит еще кто-нибудь – конец всем.
Скоро его воспаленные глаза уловили какие-то перемены в ландшафте.
«Река, река уже недалеко».
Они шли, ритмично дыша, втягивая ноздрями обжигающий воздух и отсчитывая каждый шаг.
И река журчала где-то совсем близко. Несла свои холодные волны прямо им навстречу, синие, как глаза полудниц…
– Не спи! – рявкнул Илий. – Нельзя, Дэн.
Парень открыл глаза, в последнюю секунду напряг руки и еле удержал девочку.
«Река. Где река?»
Илий сидел в тени с закрытыми глазами, прислонившись спиной к толстому мертвому дубу. На коленях у него по обе стороны, изможденные, спали дети.
Дэн стоял, выпучив глаза. Он еще чувствовал вес девочки у себя на груди, сведенные руки не разгибались. Его губы беззвучно шевелились: «Не может быть».
Голос у доктора звучал хрипло, чуждо.
– Ты молодец. Ты дошел…
– Дошел?
Парень замер на краю обрыва. Перед ним простиралось изборожденное трещинами высохшее русло реки. Мертвая чешуя глины с пыльными камнями.
– Дэн.
Парень покачнулся, упал на колени, согнулся в сухих позывах подступающей рвоты.
– У тебя тепловой удар. Вернись в тень.
Дэн, на четвереньках подполз к дубу, сел на землю и в последний раз заглянул в воспаленные глаза Илия.
– У нас все еще разминка?
Доктор не ответил, кивнул. Парень все ждал, когда Илий скажет что-нибудь остроумное. Но его голова так и осталась лежать на груди.
София молилась так долго, что перестала чувствовать жару. Иногда она открывала глаза и глядела за горизонт. Ей казалось, что в клубящемся мареве блуждают огни, появляются женские фигуры, облаченные в огненные одежды, и вновь исчезают.
Она знала, что это всего лишь миражи. Их легко было спутать с откровениями, которые приходили к ней во время молитвы.
Несколько раз ее душа будто переносилась с места на место. То она оказывалась в родном монастыре и видела, как сестры живут своей повседневной жизнью: стоят на службах и поют в хоре, ухаживают в саду за цветами, читают священные тексты в своих маленьких кельях. То прямо у нее перед глазами появлялось лицо матушки Серафимы с влажными полосками слез на щеках или тревожный силуэт Варвары, замерший на монастырской стене.