– Мне сказали сидеть и ждать, пока вы проснетесь.
– Я проснулся. Что дальше?
– Дальше? Да, в общем-то, ничего. Теперь буду сидеть здесь и ждать, пока вы поправитесь.
– Ждать не придется. – Илий сел и откинул в сторону одеяло. Он подумал было, что поступил опрометчиво, но обнаружил, что штаны на месте.
«Ну, хоть ботинки сняли».
– Куда это вы?
– Я ищу дочь.
– Я знаю, – повторила она тем же спокойным тоном, как тогда, в поле.
Илий размял шею, выдохнул, хлопнул себя по ляжкам и быстро поднялся. Замутило, закружилось, потемнело. На постель он вернулся быстро. Так скоро, что и не заметил.
– Послушайте… – начала монахиня задумчиво, даже не пытаясь его урезонить. – Сейчас полночь. Те, кого вы ищете, не светятся в ночи так же ярко, как при свете дня. Шансы отыскать сейчас вашу дочь равны нулю…
Он удивленно посмотрел на монахиню, хотя видел ее лицо все еще не четко.
– Откуда вы о них знаете?
– Видела во сне, – она усмехнулась. – Такой ответ вас устроит? Думаю, что нет. Скажем так: мы наблюдали с колокольни, и не раз, как они гаснут, словно затушенные свечки, а наутро загораются снова и разгуливают по округе.
– Кто «они»? – спросил Илий и понял, что весь день задает себе этот вопрос.
– Некоторые монахини зовут их полуденными бесами. Но вас такое название, наверное, только смутит. Вы ведь очень рациональный человек и не верите в сверхъестественные силы.
– Откуда вы знаете, какой я человек? – спросил доктор, не ожидая ответа, а просто чтобы волна головокружения снова не ввела его в состояние беспамятства.
– Немного знаю, – ответила монахиня тихо и загадочно. – Я здесь, в монастыре, не так уж давно. И, сказать по правде, мне и самой не хочется верить, что горящие силуэты – создания ада. Это кажется мне смешным и абсурдным. Но если уж вы разумный человек, привыкший опираться на трезвую логику, прошу вас еще раз прислушаться к моим словам, Илий. Завтра мы общими силами отправимся искать вашу дочь. А сейчас вам нужно восстановиться и поспать. Поверьте мне, я кое-что смыслю в медицине, доктор. Да вы и сами чувствуете, что далеко не уйдете в таком состоянии.
Он ничего не ответил. Его начало лихорадить, зубы стучали, волоски на коже встали дыбом, он весь дрожал. Илий повернул голову, посмотрел на пол и увидел там скомканные влажные полотенца. Значит, у него был жар, и его тело обкладывали мокрыми полотенцами, как принято делать при тепловом ударе.
Он думал, откуда она может знать его имя и тем более то, что он доктор. Он судорожно пытался найти ответ: причем здесь монахини, и что вообще творится с этим миром! Он думал о дочке, которая сейчас одна с этим чудищем в темноте. Стены и потолок летели по кругу, вместе с ними вертелось бледное лицо женщины, обрамленное черным, и яркий огонек лампады, будто светлячок, чертил огненную дорожку.
Илий закрыл глаза и не заметил, как отключился.
Теперь ему не снился барак, не снилась детская. Только темнота и холод.
София подождала немного и, убедившись, что Илий уснул, вышла из гостевой комнаты. Мать Серафима просила зайти к ней сразу же, как доктор придет в себя.
Она шла по длинному коридору, ощущая нарастающее беспокойство. Монахиня думала о том, что снова незаметно обманывает себя. Прежде ей казалось, что в монастырь она пришла в поисках уединения и тишины, в поисках Того Бога, на Которого у нее никогда не доставало времени. Она рассчитывала, что, отказавшись от суеты, услышит Его голос, увидит то, что Он хочет ей сказать. Но все оказалось проще. Она ушла из мира, потому что устала от людей.
А Бог как бы полушутя, закрыв глаза на этот самообман, снова направлял ее на служение людям. Даже тут, в монастыре, Он все устраивал так, что ей не удавалось надолго оставаться одной.
Она с детства пела и владела нотной грамотой, отчего ее поставили петь на клиросе. Она умела лечить и заботиться о больных, и ей приходилось ездить по местным селениям. Наконец, София полжизни вправляла мозги тем, кто больше не хотел жить, что в ее мирской практике называлось психологической поддержкой (и на что люди всегда смотрели скептически). Лет десять назад она работала на телефоне доверия и спасла жизнь сотням подростков, вдовцов и вдов, социопатов, банкротов и должников, многим разочаровавшимся в суровой действительности людям. Побеждать чужие сомнения было не так сложно, как свои собственные. И каждая мысль о том, что она спасла чужую жизнь, грела ее и поддерживала, давала возможность гордиться собой.
Но скоро она уже сама не могла отдавать и спасать, у нее закончились силы и здоровье.
Однажды она отправилась с подругами в отпуск. На пустой трассе у них заглохла машина. Пришлось остановиться на ночлег в местном монастыре. София (тогда она носила имя Анастасия Кольцова) лежала без сна и слышала, как где-то в вышине поет хор. Музыка, заполнила своды храма, проникла сквозь щели в каменных стенах, просочилась сквозь ребра ее грудной клетки, пробудила, разволновала едва бьющееся сердце. Там, лежа в утробе ночи, как младенец, Анастасия Кольцова узнала о себе больше, чем за всю предыдущую жизнь.