— Лучше бросить наши деньги Матери Морю, чем шакалам Министерства.
— Я бы тебя бросила Матери Морю, если б не думала, что она тут же выбросит тебя обратно. — Шадикширрам вытянула усеянную драгоценностями руку, чтобы полюбоваться. — С лицензией мы можем торговать везде по Расшатанному морю. А без нее… пфафф. — И она сделала пальцами жест, словно выбрасывала доходы.
— Верховный Король ревниво следит за своими доходами, — пробормотал Джод.
— Конечно, — сказал Ральф, глядя, как их капитан лениво пинает Ничто и вальяжно идет к оживленной сходне. Анкран на короткой цепочке продирался за ней. — Это доходы делают его Верховным. Без них он разобьется о землю, как любой из нас.
— Кроме того, великим людям нужны великие враги, — сказал Джод, — а войны чертовски дорогое увлечение.
— Строительство храмов тоже близко к тому. — Ральф кивнул на каркас огромного здания, видневшегося над ближайшими крышами. Он был настолько укрыт за обветшалой паутиной лесов, лебедок и платформ, что Ярви с трудом мог представить его формы.
— Это храм Верховного Короля?
— Для его нового бога. — Ральф сплюнул в уключину, промахнулся и вместо этого заляпал доски. — Памятник его тщеславию. Четыре года строится, а все еще не готов и наполовину.
— Иногда мне кажется, что богов и вовсе нету, — проговорил Джод, задумчиво постукивая пальцем по сжатым губам. — А потом я думаю, кто еще мог превратить мою жизнь в такой ад.
— Это старый бог, — сказал Ярви. — Не новый.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Ральф.
— Сначала был один Бог, прежде чем эльфы объявили Ему войну. Но в своем высокомерии они применили столь сильную магию, что она распахнула Последнюю Дверь, уничтожила их и разбила Единого Бога на множество. — Ярви кивнул в сторону гигантского здания. — На юге некоторые верят, что Единый Бог на самом деле не может быть разбит. Что многочисленные боги — просто части целого. Похоже, Верховный Король увидел достоинства в их теологии. Или, по крайней мере, их увидела Праматерь Вексен. — Он задумался. — Или возможно она увидела выгоду в том, чтобы подлизаться к императрице Юга, молясь тем же способом, что и она. — Он вспомнил голодный блеск ее глаз, когда стоял перед ней на коленях. — Или она думает, что те, кто преклоняются перед единым богом, будут легче преклоняться перед одним Верховным Королем.
Ральф снова сплюнул.
— Прошлый Верховный Король был довольно сволочным, но называл себя первым среди братьев. А этот чем старше становится, тем больше под себя подбирает. Он и его чертов министр не будут счастливы, пока не навяжут всюду своего Единого Бога и весь мир не встанет на колени перед их сморщенными задницами.
— Тот, кто поклоняется Единому Богу, не может сам выбирать свой путь: он дается ему свыше, — задумчиво проговорил Ярви. — Он не может отказаться выполнять требования, но должен склониться перед властью. — Он подтянул к себе цепь и хмуро посмотрел на нее. — Единый Бог создаст цепь через весь мир, от Верховного Короля, через малых королей, до каждого из нас, и каждое звено будет на своем месте. Все будут рабами.
Джод хмуро посмотрел на него сбоку.
— Глубоко мыслишь, Йорв.
Ярви пожал плечами и уронил цепь.
— Гребцу от этого пользы меньше, чем от здоровой руки.
— Но все же, как один бог сможет заставить весь мир работать? — Ральф протянул руки, словно охватывая гниющий город и всех его людей. — Как может быть один бог и для коров и для рыб, и для моря и для неба, и для войны, и для мира? Это, черт возьми, бессмыслица.
— Возможно, Единый Бог, он как я. — Сумаэль растянулась на юте, подложив руку под голову и качая ногой.
— Ленивый? — проворчал Джод.
Она ухмыльнулась.
— Он выбирает курс, но у него есть множество мелких прикованных божков, чтобы грести.
— Прости меня, о, всемогущая, — сказал Ярви, — но с моего места выглядит так, словно и на тебе есть цепь.
— Это сейчас, — сказала она, забрасывая цепь за плечо, словно шарф.
— Единый Бог, — снова фыркнул Ральф и покачал головой, глядя в сторону построенного на четверть храма.
— Лучше один, чем ни одного, — проворчал Тригг, проходя мимо.
Рабы притихли, так как все знали, что их курс лежит через землю шендов, которые безжалостны к чужакам, не молятся ни одному богу и не преклоняются ни одному королю, каким бы верховным он себя не называл.
Хотя, большие опасности означают большие прибыли — как сказала команде Шадикширрам, запрыгнув на борт и высоко держа исписанную рунами лицензию. Ее глаза так светились от триумфа, что можно было подумать, будто она получила ее от самого Верховного Короля.
— Бумага не защитит нас от шендов, — проворчал кто-то со скамейки позади. — Они сдирают с пленников кожу и едят своих мертвецов.
Ярви фыркнул. Он изучал язык и обычаи большинства людей вокруг Расшатанного моря. Невежество — пища для страха, как говорила Мать Гандринг. А знание — это смерть страха. Когда изучишь какое-либо племя людей, поймешь, что они такие же люди, как прочие.
— Шенды не любят чужаков потому, что те постоянно забирают их в рабство. Они не более дикари, чем любые другие люди.
— Все так плохо? — пробормотал Джод, глядя на Тригга, который разворачивал свой хлыст.
Тем днем они гребли на восток, с новой лицензией и с новым грузом, но со старыми цепями. С тех пор, как они проснулись, Башня Министерства растаяла в тумане вдали. На закате они зашли в укрытую бухту, и Мать Солнце разбрасывала золото по воде, опускаясь за миром, раскрашивая облака в удивительные цвета.
— Не нравится мне, как выглядит небо! — Сумаэль вскарабкалась по мачте и хмуро смотрела на горизонт, цепляясь ногами за рею. — Завтра нужно остаться здесь!
Шадикширрам отмахнулась от ее предостережений, как от мух.
— Бури в этом маленьком прудике ничто, а у меня всегда была выдающаяся удача в погоде. Мы отправляемся. — Она швырнула пустую бутылку в море, крикнула Анкрану, чтоб принес еще, а на то, что Сумаэль трясла головой в сторону неба, не обратила внимания.
«Южный Ветер» мягко качался, охранники и моряки собрались у жаровни на баке, чтобы сыграть в кости на безделушки, а один из рабов начал высоким хриплым голосом петь непристойную песню. В одном куплете он забыл слова и прокричал вместо них какие-то бессмысленные звуки, но все равно в конце отовсюду раздавался усталый смех и гулкие одобрительные удары кулаков по веслам.
Следующий человек запел удивительным басом песню о Байле Строителе, который на самом деле ничего не строил, кроме куч из трупов, и который при помощи огня, меча и сурового слова сделал себя первым Верховным Королем. Впрочем, в воспоминаниях тираны выглядят куда как лучше, так что вскоре другие голоса присоединились к первому. В конечном счете, Байл прошел в битве через Последнюю Дверь, как и все герои, песня закончилась, а певец в свою очередь был вознагражден ударами по дереву.
— Кто еще споет? — крикнул кто-то.
И к всеобщему удивлению — в том числе и к своему — получилось так, что запел Ярви. Это была песня, которую его мать пела по ночам, когда он был маленьким и боялся темноты. Он не знал, отчего она ему вспомнилась, но его голос высоко и чисто поднимался в места, далекие от смердящего корабля, к тому, что эти люди давно забыли. Джод моргая, смотрел на него, Ральф глядел, не отрываясь, и Ярви показалось, что он никогда не пел и вполовину столь же хорошо, как здесь, прикованный и беспомощный в этой гниющей кадке.
Когда он закончил, опустилась тишина, лишь корабль поскрипывал на качающейся воде, да ветер шумел в такелаже, да где-то вдалеке были слышны крики чаек.
— Давай еще, — сказал кто-то.
Так что Ярви спел им еще, и еще, и после этого еще. Он пел песни о потерянной любви и о любви обретенной. О великих и низких поступках. О Лэе из Фроки, таком хладнокровном, что проспал битву. Об Ашенлире, такой остроглазой, что она могла сосчитать все песчинки на пляже. Он пел о Хоральде Путешественнике, который на скачках победил чернокожего короля Дайбы, а в конце заплыл так далеко, что упал за край мира. Он пел об Ангальфе Козлоногом, Молоте Ванстеров, и не упомянул, что тот был его дедом.