– Нигде, – горько отвечает мужчина. – Никто может быть только нигде.
Вот это правильно!
Правильно… я принимаю объяснение согласным кивком.
– А говорит хорошо, без акцента, – тихо замечает женщина. И протягивает мне потрепанные серые шорты: – На-ка, надень.
Я замечаю, что совсем раздета… но не могу вспомнить, в чем была. И главное – где была? Не здесь, в этом я уверена. Пока натягиваю шорты, мучительно пытаюсь вспомнить… нет, не получается.
– Пойдешь с нами? – предлагает мужчина.
– Пойду, – соглашаюсь я. Мне все равно, почему бы и не пойти.
– А откуда ты, помнишь? – на ходу спрашивает женщина. – Где твой дом?
– Дом?
– Что такое «дом»? – Место, где ты живешь, – объясняет женщина. – Где твои родные и друзья. Где тебя ждут.
Я долго думаю. Вернее, пытаюсь думать. Мне кажется, у меня есть друзья. Мне кажется, меня должны ждать.
Но это – за слепящим светом, за болью и страхом. Мне не хочется думать об этом.
– Не помню, – отвечаю я.
Впереди вырисовываются на фоне серого неба какие-то сооружения. Вроде ангаров, но низкие, словно до половины вкопанные в грунт. Скоро мы подходим к ним вплотную. Они намного меньше, чем показались мне издали. Не ангары, даже не мастерские; скорее в размер мелкой торговой точки. «Нейтрал», всплывает в памяти слово. Что это – «Нейтрал»?
– Это рынок?
– Здесь мы живем, – тихо отвечает женщина.
– Я живу на Нейтрале, – выдаю я возникшую в мозгу истину.
– Вспомнила, – бормочет мужчина. – Нейтрал… ишь ты!
– Мы даже не знаем, в какой стороне твой Нейтрал, – вздыхает женщина.
Я выпаливаю координаты, мужчина останавливается и долго на меня смотрит. От его взгляда по коже начинают бегать мурашки; я передергиваю плечами, а он снова спрашивает:
– Кто ты?
Слепящий свет, боль и страх…
Прах из праха, пыль под ногами, никто!
– Никто, – шепотом повторяю я.
– Оставь, – приказывает женщина. – Так ты ничего не добьешься. Разве что углубления шока.
– Извини, – говорит мужчина. Непонятно говорит – вроде бы не женщине, а мне. За что?
Я подхожу к ближайшему строению и провожу рукой по чуть шершавой поверхности брони… я делала так тысячи раз. Броня… ангар… катера… корабли… мой кораблик… «Мурлыка»!
– «Мурлыка», – шепчу я.
Мужчина словно хочет что-то спросить, но женщина хватает его за руку, он осекается и только смотрит на меня… слишком пристально смотрит, неприятно. Из строения выходит человек, темнолицый и седой, в таком же комбезе. Глядит на меня с явственным недоумением.
– Кого ты привел, Алан?
– Доставка явно не по адресу, – подхватывает второй, молодой, худощавый и стремительный, босой, в затертых джинсах и драной полосатой рубахе.
– Как сказать, – возражает мужчина… Алан. – Говорит она по-нашему.
Подходят еще люди, а мне снова чудится слепящий свет, и я понимаю – что-то страшное будет сейчас со мной. Мурашки по коже, и дыбится шерсть… я боюсь, они такие непонятные, они так странно смотрят на меня, и всё здесь непонятно и неправильно…
– Успокойся, – ласково говорит женщина. – Они просто удивлены. Они не знали, что бывают черные голубоглазые ханны.
Ханны, повторяю я про себя. Ханны. Я помню. Ханны – рыжие бестии – кошачья спесь – не люблю!
– Черных ханн не бывает, – уверенно говорю я. – Ханны рыжие.
– Кто бы говорил, – отчетливо фыркает тот молодой, что проехался насчет доставки не по адресу. Ему вторят несколько смешков. Женщина берет меня за руку:
– Пойдем.
Люди расступаются, давая нам дорогу.
Крохотная круглая комнатка что-то напоминает мне. Что? Кажется, я начинаю привыкать к этому странному ощущению. Надо просто не обращать на него внимания.
– Ма, я сварил суп.
Ага, давешний мальчишка, принявший меня за дохлую пантеру. Смотрит во все глаза.
– Иди погуляй.
– Ну, па!
– Я сказал, иди.
– Ну и ладно! – Мальчишка уходит, всем своим видом демонстрируя немыслимую обиду. Женщина наливает суп. Пахнет вкусно. Мясной.
– Ешь.
– Спасибо. – Я ем, и что-то отпускает меня. Какое-то непонятное, неприятное, чуждое мне напряжение. Я почти жду, что вернется память, но… что ж, сытое спокойствие – это тоже хорошо.
– Можешь пока остаться у нас, – предлагает Алан – Если тебя устроит спальное место на сеновале.
– Что такое «сеновал»?
– Пойдем, покажу.
Мы выходим на улицу, огибаем жилище Алана, я опять касаюсь мимоходом зеленоватой брони, словно этот привычный жест способен вернуть мне память. Странный у Алана дом. Я почему-то уверена, что дома строят не из корабельной обшивки!
За домом – навес, под навесом – гора высушенной травы.
– Осторожно, дальше яма, – предупреждает Алан. Я подхожу к краю ямы. Внизу – небольшие серые зверьки. Вылезают из нарытых в стенах ямы нор, жуют траву, пьют воду из обрезанной вдоль трубы, снова скрываются в норах. Мясо. Все та же проблема пищевой органики.
– Что за мелочь?
– Кролики, – просвещает меня Алан. – Настоящие земные кролики. Только не спрашивай, откуда они здесь. Я не знаю.
– Ну что? – тихо подошедшая сзади женщина приобнимает меня за плечи. – Остаешься?
– А остальные не будут против? – осторожно спрашиваю я.
– Не будут, – отвечает Алан. – Если, конечно, ты не станешь их задевать.
– Меня Яся зовут, – говорит женщина.
– Альо, – отвечаю. И осекаюсь: откуда я знаю? Я – Альо? Альо – это я?
– Ничего, – шепчет мне Яся. – Ты вспомнишь. Потихонечку, полегонечку… Пойдем, Альо, познакомлю тебя с людьми.
Поселку – три года, и поселок совсем мал. Десятка полтора домишек, мощный корабельный энергоблок, ямы с кроликами. Двадцать четыре жителя. Чуть меньше трети экипажа и пассажиров лайнера «Киото».
В дне пути – город. Когда «Киото» непонятным образом приземлился в здешней степи и столь же непонятным образом оказался разобран и перестроен в поселок, из города пришел проповедник. Он нес полную чушь («как тогда мы подумали», – уточнил рассказывавший мне историю поселка Дед), но больше половины «новопоселенцев» ушли за ним. А вскоре случился ханнский набег, убедивший оставшихся в том, что за «чушью» стоят хотя и необъяснимые, однако вполне реальные вещи. Как не убедиться, когда посреди дикого побоища вдруг возникает пауза, в опустившейся вдруг на поселок тишине люди прячут оружие, а ханны, втянув когти, вполне дружески хлопают их по плечу… когда, еще не похоронив убитых, вдруг накрывают общий стол… не говоря уж о том, что за час до набега Дэн Уокер, Винт и Степаныч дружно демонтировали только что собранную ими же систему сигнализации и защиты… воистину, все мы в воле Повелителей!
– Воистину, – повторили вслед за Дедом Винт и Анке. И согласно кивнул второй пилот «Киото» Саня Ус, потерявший в той стычке глаз и заработавший взамен корявый шрам на пол-лица.
– Так и живем, – задумчиво подытожил Степаныч. – Уле спасибо, она у нас по кроликам спецуганка. Торгуем – и с городом, и с ханнами. И с ящерами торговали.
Пока ханны их всех не вырезали. Где-то уж с полгода прошло. Подчистую. А мы, кстати, ту систему так и не восстановили.
Я оглянулась. Броневые дома поселка расплывались в сумерках серыми холмиками. Никакой защиты.
– Все мы в воле Повелителей, – правильно истолковал мой взгляд белобрысый великан Свантесон по прозвищу Малыш. – Я так думаю, мы здесь учимся жить в мире со всеми.
– Ящеров уже научили, – пробормотал себе под нос Алик.
– Договоришься, – демонстративно привстал Дэн Уокер.
– Всё, молчу, – Алик зажал себе рот ладонями. – Язык мой – враг мой.
– Уж это точно, – веско подтвердил Дэн. Двадцать четыре человека… я быстро их запомнила.
Как будто опустелая память спешит наполниться новыми впечатлениями. Бывший капитан «Киото» живет в городе и встреч с поселковыми откровенно избегает. Признанный лидер – Степаныч, хотя на «Киото» он летел пассажиром, а кем был там, до того, никто и вовсе понятия не имеет. Дэн Уокер отвечает за энергоблок и здорово поет старинные песни. Винт – единственный на поселок и город электрик, он учит Алика самбо, а еще – серьезно ухаживает за Анке. Анке, как и Яся, медик, спецуганка Уля отвечает за кроликов, а Дженни ни за что не отвечает, потому что ждет ребенка и чувствует себя отвратительно. Ребенка ей «сделал» какой-то горожанин, и Саня Ус публично поклялся его пристрелить, но дальше клятвы дело не пошло, а вот самого Саню в городе основательно отколошматили – до сих пор хромает. Дед и Саня Хохол рассказывают вечерами по очереди всякую всячину. Кстати, именно Хохол заново изобрел косу и грабли – ручные инструменты для заготовки сена. Малыш Свантесон (прозванный Малышом, оказывается, вовсе не за великанскую комплекцию, а в честь героя какой-то детской книжки) собирается жениться на горожанке. Уже с полгода собирается, и всё никак не может договориться с будущей женой, он ли переедет в город или ее привезет в поселок. Свантесон, очень приличный механик, в городе устроился бы неплохо, но ему больше нравится в поселке. А вот Алик, как бывший студент-математик, и в городе и в поселке существо почти бесполезное. Что не мешает ему язвить по поводу и без повода, приставать к кому ни попадя с теоретическими спорами и, как следствие, нарываться на неприятности. Впрочем, в поселке к Аликовой неугомонности давно привыкли, и неприятности обычно ограничиваются устными вариациями на тему «Заткнись». В городе же его пару раз поколотили «для профилактики», а потом отделали так, что неделю лежал пластом, и пригрозили в следующий раз вырвать язык. После чего Алик благоразумно перестал ходить в город и начал изучать самбо. Десятилетний Марик, сын Алана и Яси и единственный на данный момент ребенок в поселке, от Алика не отлепляется, вместе с ним разучивает приемы и каждый день требует новую порцию рассказов про университет. Алан, штурман-навигатор по профессии и призванию, имеет раздражающую меня привычку смотреть прямо в глаза. Он тихо ненавидит постоянно затянутое тучами небо и заодно, по-моему, Повелителей. Впрочем, в этом я могу и ошибаться: о Повелителях в поселке не говорят. Исключая, разумеется, стертую от частого употребления фразу: все в их воле.