– Чертовщина какая-то, Серега! – убежденно сказал мичман. – В какую-то дрянную историю мы с тобой влипли, вот что!
И Полундра только молча кивнул, соглашаясь со своим другом.
ГЛАВА 22
Всякий, кто увидел бы старика-каплея Назарова сразу после операции, теперь, по прошествии недели с небольшим, был бы приятно удивлен тем, насколько к лучшему изменился его внешний вид. Серо-желтый цвет лица стал заметно розовее, естественнее, его голова теперь не лежала, беспомощно вдавленная в подушку, а уверенно и мирно покоилась на ней. В его глазах больше не было той щемящей тоски и печали, что свойственны взгляду тяжело больного, умирающего человека.
Впрочем, человек, который находился рядом с постелью старого каплея Назарова, не принадлежал к числу тех немногих, кто видел старика сразу после операции. Пришедший к старику посетитель был на вид мужчина примерно того же, достаточно пожилого возраста, даже несколько старше. Цвет лица его, несмотря на многочисленные рубленые морщины, был розовым и производил впечатление очень здорового, как это часто бывает у стариков, доживающих свои дни в цивилизованных странах мира. Особый загар, покрывавший кожу на его щеках, определенно говорил о морской профессии его обладателя, а окаймляющая подбородок небольшая, аккуратно подстриженная седеющая бородка была точь-в-точь такой, какую принято носить у норвежских отставных моряков.
Однако сторонний наблюдатель, окажись в больничной палате такой, был бы удивлен тем, что этот человек сидит не на обычном стуле, а в инвалидном кресле. Приглядевшись, он мог бы заметить, что у норвежского моряка нет обеих ног, ниже колен его брюки пусты, они аккуратно подоткнуты и приколоты булавками.
Два старика сидели друг подле друга и не говорили ничего, так что вполне могло создаться впечатление, что они погрузились в тот старческий маразм, когда старики могут часами сидеть неподвижно где-нибудь в теплом месте, на завалинке, и смотреть в одну точку. Сторонний наблюдатель едва ли придал бы значение тому, что морщинистые жилистые руки безногого инвалида время от времени едва заметно подрагивают, что глаза лежащего в постели каплея блестят как-то странно, а руки ерзают по одеялу, не находя себе покоя.
Внезапно каплей тяжело вздохнул, мутная старческая слеза выкатилась из глаз его, скатилась по щеке.
– Андрей... – тихо произнес он. – Как же ты... Как же ты смог уцелеть-то там, в этой заварухе? Ведь мы же тебя одного оставили там, в этой лодке, а?
Руки сидящего в самодвижущемся инвалидном кресле безногого моряка несколько раз отчетливо вздрогнули.
– Прости, каплей, – тихо со вздохом произнес он. Несмотря на свой норвежский вид, по-русски он говорил чисто и уверенно. – Струсил я... Не смог.
– Ты?! Струсил?! – От удивления каплей Назаров приподнялся на подушке.
– Да, Саша. – Руки инвалида задрожали еще сильнее. – За шкуру свою испугался. Жить захотел. Не смог я до последнего в лодке остаться, как подобает настоящему моряку-подводнику. Струсил я...
– О чем таком ты говоришь, Андрей? – в изумлении проговорил каплей, не сводя со своего бывшего командира широко раскрытых глаз. – Ты спасся, это же здорово! Это великое чудо! Ты, Андрей, настоящий герой-подводник!..
– Да какой я, на хрен, герой! – устало отмахнулся каперанг Павлов. – Просто шкура, которая жить захотела. Недостойно это настоящего боевого моряка, слышишь ты? Недостойно!
Несколько мгновений Назаров в недоумении смотрел на своего боевого командира, которого столько лет все считали погибшим. Смотрел и пытался понять.
– Ну, ты расскажи, расскажи, командир, – проговорил наконец он. – Как же это тебе удалось спастись из подлодки? Ведь у тебя не было ни одного шанса!..
– Был, каплей, – спокойно возразил каперанг Павлов. – Один-единственный из ста, даже, может быть, из тысячи, но он у меня был, это точно. Ты ведь знаешь, что внешние люки торпедных аппаратов в принципе можно открыть изнутри вручную?
– Можно, – согласился каплей. – Только на глубине для этого силища трех мужиков нужна. И пока ты будешь его открывать, весь твой воздух тонкой струйкой наружу выйдет, большого пузыря не получится, с которым ты мог бы выплыть.
– Все верно, каплей, – кивнул инвалид. – Именно этому нас и учили, именно так и есть на самом деле. Но только когда жить захочется, всякую глупую науку забываешь, а в тебе сила не то что трех – дюжины мужиков окажется...
– И ты эвакуировался, открыв внешний люк торпедного аппарата? – сильно волнуясь, проговорил Назаров. – Но это же невозможно! Это верная гибель... В воде не захлебнешься, так пока будешь всплывать, кессонная болезнь тебя задушит. Времени на адаптацию к перепадам давления у тебя не будет, дышать-то нечем! Нет, как хочешь, командир, а на такой поступок только безумец решиться мог бы!..
– Говорю тебе, у меня нервы сдали, – спокойно отвечал каперанг Павлов. – Страшно стало сидеть и безучастно смотреть, как вода заливает торпедный отсек. А переборки-то там особенно прочные, она тонкой струйкой через них просачивалась... Вот я решился: чем здесь медленной смертью помирать, уж лучше сразу, одним махом. Ну и полез в торпедный аппарат открывать его люк.
– И получился большой пузырь воздуха? – изумленно спросил старый каплей Назаров.
– Нет, Саша, – покачал головой каперанг Павлов. – Но я все равно вынырнул. Говорю же тебе: я, считай, как на верную смерть шел...
– Но как же ты тогда жив-то остался? – продолжал недоумевать Назаров.
– Повезло мне, – печально сказал инвалид. – Как самой последней сволочи повезло.
– Ну?..
– Понимаешь, Саша, натовцы каким-то образом узнали, что наша подлодка потерпела аварию и затонула в этом квадрате. Наверное, тот сухогруз, что подобрал вас, об этом сообщил.
– Конечно, – кивнул каплей. – Его капитан и не скрывал от нас, что собирается это сделать.
– Ну вот, – продолжал инвалид. – Норвежцы, узнав об этом, сразу же послали туда спасательное судно, а также разведывательный корабль и сторожевик. Ну, понятно, те быстро нашли масляные пятна на поверхности моря, а как раз в это самое время я и вынырнул. Они меня тут же подобрали, определили, что я живой, сунули в барокамеру. Обе ноги тут же оттяпали, прямо на корабле... Ты ведь знаешь, это крайняя мера для борьбы с кессонной болезнью.
– Конечно. – Каплей Назаров кивнул. – Кое-кому это жизнь спасло. Хотя я не знаю... По-моему, жестокий способ. Уж лучше сразу погибнуть, чем до конца дней безногим оставаться.
– Наверное, – не стал с ним спорить каперанг Павлов. – Только ведь тогда никто не спрашивал моего согласия на ампутацию: я был без сознания, да и времени на разговоры не было. При кессонной болезни счет идет на секунды...
– Да, это точно, – согласился отставной каплей.
– Можно сказать, силком с того света вытащили, – продолжал инвалид. – Норвежский врач потом говорил, что повезло мне невероятно. Практически уникальный случай, чтобы при всплытии с такой глубины человек жив остался. Впрочем, я-то всего этого не помню. Меня как кессонная болезнь начала ломать, так я еще под водой сознание потерял. Очнулся уже безногим...
Каплей Назаров некоторое время молчал, удивленно качая головой: слишком уж фантастической выглядела вся эта история для старого подводника. Его командир между тем потянулся куда-то назад, где у него за спинкой инвалидного кресла была укреплена сумка, вытащил оттуда бутылку русской водки, какие-то цветастые пакеты с закуской, два граненых стакана. Все это добро он аккуратно расставил на тумбочке возле постели больного старика.
– Не бери в голову, каплей, – ободряюще сказал инвалид, откупоривая бутылку. – Давай лучше выпьем. За нашу встречу. Хотя ни ты, ни я не думали, что еще когда-нибудь увидимся на этом свете.
Они выпили по сто грамм. Инвалид крякнул с наслаждением, тут же потянулся к закуске. Водка быстро подействовала на больного каплея Назарова: глаза старика стали туманиться, он умильно глядел на сидящего рядом с его постелью инвалида, изредка его губы словно непроизвольно шептали едва слышно: «Эх, командир...»