Глаза Эхо не сразу привыкли к тусклому маслянистому свету Агоры. Над головой ее покачивались газовые лампы, бросая желтоватый отблеск на тележки и прилавки, которыми была уставлена площадь, длинная и широкая, как главный вестибюль Центрального вокзала. Там, внизу, за заклятьями, защищавшими Агору от внешнего мира, стоял оглушительный шум. Продавцы-птератусы кричали, наперебой расхваливая свой товар, и торговались с колдунами, которые приценивались к белесым костям, подозрительно напоминавшим человечьи. По булыжной мостовой, ровной и скользкой от миллионов прошедших по ней за эти годы ног, грохотали тележки, доверху заваленные кухонной утварью вперемешку с оружием. Какие-то колдуны покосились на Эхо. Глаза у них были тошнотворно-белые, и Эхо опустила взгляд. Когда-то колдуны тоже были людьми, но черная магия даром не дается, и они принесли свою человеческую природу в жертву волшебным чарам. Когда Птера впервые привела сюда Эхо, чтобы показать шумный базар у Гнезда, она сразу объяснила девочке, что лучше не встречаться с ними взглядом. Колдуны облепили ларек с мертворожденными младенцами в банках и яростно торговались. По крайней мере Эхо надеялась, что младенцы родились мертвыми. Хотя с колдунами ни в чем нельзя быть уверенным.
Лавка Перрина находилась на другом конце рынка, в очень престижном месте, на первом этаже здания у самой стены. Эхо пробиралась сквозь толпу, время от времени приветственно махая рукой знакомым торговцам. Птератус с золотистой кожей и темно-алыми перьями кивнул в ответ. На его лотке лежали всевозможные детали часовых механизмов и медные дверные ручки. Другой птератус, с ярко-фиолетовым оперением, сунул Эхо под нос бутылку с какой-то жидкостью, подозрительно похожей на незаконное приворотное зелье. Девушка увернулась, чтобы случайно не вдохнуть его пары, и устремилась к противоположному концу Агоры, где весело позвякивала знакомая вывеска: «Лавка Перрина. Все для волшебства».
Эхо толкнула дверь, и в нос ей ударил едкий запах смешанных благовоний и всевозможных зелий, которые Перрин варил здесь же, в лавке. Из приемника на прилавке сквозь треск доносились звуки бейсбольного матча. Большинство птератусов с опаской относились к технике, которой пользовались люди, но приемник Перрина был такой же неотъемлемой частью его лавки, как стопки атласов с картами, на которых были указаны порталы в междумирье, и шкафчики, битком набитые причудливыми безделушками со всего света.
На Агоре не было сигнала – слишком глубоко под Манхэттеном, – но Перрин не пропустил ни одной игры «Янки», даже если приходилось слушать ее в записи. Металлический голос комментатора объявил счет – вторая половина девятого иннинга, 5:4 в пользу Бостона, – и короткие острые перья Перрина встали дыбом от злости. Он болел не за «Ред Сокс».
Колокольчик над дверью весело зазвенел, и Перрин поднял глаза.
– А, Эхо, – произнес он. – Мой лучший друг среди людей.
– Я твой единственный друг среди людей, – поправила Эхо и плюхнула на прилавок почти пустой мешочек сумеречной пыли. – Мне надо пополнить запасы.
– Все в этом мире имеет свою цену, – заметил Перрин, вслушиваясь в звуки, доносившиеся из радиоприемника. «"Янки" выходят к бите. Игроки на базе. Два бола. Один страйк». Перрин даже не притронулся к мешочку. Сначала Эхо придется заплатить.
– Да-да. – Эхо выудила из бокового кармана рюкзака бирюзовую коробочку и поставила рядом с мешочком. – Вот твои миндальные пирожные.
Перрин покосился на коробочку, но не притронулся к ней. «Удар, промах. Два аута. Два страйка».
– Ты взяла «вкус сезона»? И шоколадное с ванильным кремом?
– Да, – ответила Эхо. – Я проследила, чтобы бедняги-продавцы «Ладюре» в точности выполнили все твои педантичные указания.
Бросок по дуге. Высоко и внутрь. И победа. Негромко рассмеявшись, Перрин открыл коробку и обвел взглядом лежавшие внутри пирожные. Взял одно, поднес к носу и блаженно зажмурился.
– Идеальное сочетание шоколада и ванили. Симфония вкуса. Свет немыслим без тьмы.
– Успокойся, Сократ, это же просто пирожное. – Эхо пододвинула мешочек к Перрину. – Ну теперь-то ты можешь отсыпать порошка? А то мне надо кое-куда съездить, кое у кого кое-что своровать. Чего я тебе рассказываю, сам все знаешь.