Виктория подозревала, что он поехал пытать Тремейна. По ее предположению, Закери должен был рассказать ему только об Арлин. Возможно, после этого разговора, думала она, Райан поймет, что ему незачем жалеть о случившемся, и сдастся. Для верности она решила притворяться до конца, что ничего не знает. Она ожидала следующих атак. У Райана могли возникнуть новые подозрения о ее причастности к исчезновению Эрин. Своих слуг она опасалась меньше. Если даже они и будут выступать со своими заявлениями, это не причинит ей вреда. Во всяком случае, ни один суд не станет принимать во внимание показания рабов против белого человека. Поэтому она могла не беспокоиться, что ей грозит унизительная роль — опровергать какие-либо обвинения.
Она зевнула и потянулась. Решив, что бессмысленно тратить остаток дня в постели и пенять на всех и вся, она откинула одеяло и села. И неожиданно обнаружила стоявшего в дверях Райана.
— И давно… ты так стоишь? — нервно спросила она, схватив халат, лежавший у нее в ногах. — О небо! Мне прямо не по себе, когда ты так подкрадываешься. В последнее время ты ведешь себя безрассудно.
Ей не нравилось, как он вообще выглядел: будто в нем не осталось ничего живого, только одна оболочка.
Глухим монотонным голосом он скорее констатировал, чем спросил:
— Ты ведь знаешь, не так ли? — глухо проговорил он.
— Знаю о чем? — резко, с раздражением спросила она, прикрываясь трясущимися руками.
Райан направился к ее кровати. Как только он двинулся с места, Виктория инстинктивно сжалась и, отодвинувшись назад, натянула одеяло до подбородка.
Она начинала бояться собственного сына. Из-под нахмуренных бровей и наморщенного лба на нее смотрели зловеще сузившиеся синие глаза, напоминавшие о холоде январского утра. Хотя после многих бессонных часов он казался измотанным, вид у него был решительный. Он стоял выпрямившись во весь рост, готовый немедленно прояснить все свои подозрения. Промаявшись всю, казалось, нескончаемую ночь, он намеревался наконец выбить из матери признание.
— Я не знаю, как именно, но каким-то образом ты выяснила, что в Эрин есть негритянская кровь. После этого ты сделала все, чтобы отправить ее в рабство. Ты хотела вычеркнуть ее из моей жизни и поступила так же, как Закери Тремейн с ее матерью.
Виктория с перепугу не сумела правдоподобно изобразить сцену потрясения, как планировала раньше. Она только отчаянно трясла головой, выпучив глаза и беззвучно шевеля губами.
— Ты прекрасно знаешь, — холодно продолжал Райан, — что для меня не имеет значения, какой она крови. Ты должна была понять это, потому что читала письмо, которое я оставил ей. Из него видно, что я люблю ее. И я не перестал любить ее, после того как узнал, что она мулатка.
— О нет, она не могла… — пропищала Виктория с притворным ужасом, когда у нее наконец прорезался голос. И поскольку Райан не стал прерывать ее, она осмелела, подумав, что, может быть, он опомнится. — Сын мой, — уверенно продолжала она, — я представляю, как, должно быть, это ранило тебя. Но радуйся, что она убежала с другим мужчиной. Что, если бы у тебя появились дети? Это было бы несчастьем. Мог родиться темнокожий ребенок и…
— Ты что, не понимаешь? — Он смотрел на нее с таким удивлением, как будто до этого никогда ее не видел. — Это не имеет значения. И ничто не имеет значения, кроме моей любви к Эрин. И ты, — он сел рядом с матерью, — скажешь мне точно, что ты сделала с ней, и назовешь имя того человека, который помог тебе.
Виктория потеряла самообладание.
Все, что исторглось из нее — слезы, крики, рыдания и мольбы о прощении, на сей раз было неподдельным.
Райан сидел неподвижно, ожидая, когда до нее дойдет, что он не намерен смягчать своих требований.
Когда ей окончательно стало ясно, что у нее нет другого пути — лишь сказать правду, она во всем призналась.
После ее рассказа он встал и пошел к двери.
Виктория в отчаянии побежала за ним, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Она догнала его и, схватив за лодыжки, простонала:
— Райан, не уходи! Пожалуйста. Придет день, и ты поблагодаришь меня. Будешь рад, что избавился от нее. Она там, где ей надлежит быть. Если ты пойдешь за ней, будешь последним глупцом. Опозоришь себя и меня. И весь род Янгбладов. Пожалуйста, сын…
Он разнял ее руки, высвободился. Затем взглянул на нее — нет, не с ненавистью и неприязнью, но с презрением и жалостью.
Но он все же был убежден, что должен объявить ей свой приговор. Душевная боль побуждала его к этому.