Ни для кого, кроме меня.
Я был решительно настроен изменить будущее. Задача не из лёгких, но другого выбора, который бы меня устроил, не существовало.
Элис утверждала, что я не смогу держаться в стороне от девушки. Моя цель — доказать, что это не так.
Я думал, что первый день будет самым тяжёлым. К его концу я был уверен, что тяжелее быть не может. И тем не менее, я ошибался.
Меня терзало сознание того, что я могу причинить страдания девушке. Я утешал себя тем соображением, что её боль не больше, чем от укола булавкой — по сравнению с моей. Так, лёгкий удар по самолюбию. Белла была человек и знала, что я — нечто другое, нечто извращённое, устрашающее. Может, она даже обрадуется, а не огорчится, когда я отвернусь от неё и прикинусь, что она для меня — пустое место.
— Здравствуй, Эдвард, — поздоровалась она на первом после происшествия уроке биологии. Её голос был приветлив, дружелюбен, ну просто поворот на сто восемьдесят с нашего прошлого разговора.
Что это? Почему она переменилась? Забыла? Или решила, что весь эпизод — плод её воображения? Не может же быть, чтобы она меня простила за вероломное нарушение обещания?
Вопросы жгли так же сильно, как и жажда, охватывающая меня при каждом вздохе.
Хоть бы только один раз взглянуть в её глаза!.. Один раз попытаться прочесть там все ответы...
Нет. Даже этого я не могу себе позволить. Не могу, если принял решение изменить будущее.
Я лишь на дюйм повернул к ней голову, не отрывая взгляда от классной доски, сухо кивнул в ответ и отвернулся.
Больше она со мной не заговаривала.
После школы, отыграв свою роль, я, как и днём раньше, устремился к Сиэттлу. Казалось, что боль жгла чуть менее сильно, когда я летел над землёй и всё вокруг меня превращалось в размытое зелёное буйство.
Эти пробежки стали моим ежедневным упражнением.
Любил ли я её? Не думаю. Ещё нет. Но то, что открылось мне в видениях Элис, прочно обосновалось в моей голове и не давало покоя. Я видел, как просто мне будет полюбить Беллу: всё равно что упасть — свободно и без малейших усилий. А вот отказать себе в любви к ней было, как если бы я был человеком, и, лишённый своих сверхсил, был вынужден карабкаться вверх по отвесному утесу, подтягиваясь на руках, цепляясь за выступы и трещины, сбивая в кровь пальцы и опасаясь сорваться. Не полюбить её было задачей почти непосильной.
Прошло больше месяца, и каждый день изматывал больше, чем предыдущий. Моя борьба была бесполезна, но я всё надеялся, всё ждал, что мне полегчает. Наверно, это и имела в виду Элис, говоря, что я не смогу держаться вдалеке от девушки. Она предвидела, что боль возрастёт до такой степени, что я не смогу её выдержать. Но пока я выдерживал.
Я не разрушу будущее Беллы. Если уж я обречён любить её, то избегать её — это самое меньшее, что я могу сделать.
Но притворяться, что она для меня ничего не значит, было пределом того, что я мог вынести. Я мог заставить себя не смотреть в её сторону. Мог делать вид, что она для меня пустое место. Всё это было только притворством, не имеющим ничего общего с реальностью.
Я по-прежнему ловил каждое её слово, прислушивался к каждому её вздоху.
Мои мучения можно было разделить на четыре категории.
Первые два были хорошо знакомы. Её аромат и её молчание. Или, скорее — переводя ответственность на себя — моя жажда и моё ненасытное любопытство.
Жажда была основной пыткой. Теперь у меня вошло в привычку попросту не дышать в присутствии Беллы. Конечно, приходилось делать исключения — когда надо было отвечать на вопрос, например, да и в любом случае, когда нужно было говорить. Каждый раз, когда мне приходилось вдыхать поблизости от девушки и я раз за разом ощущал её аромат, моя реакция была той же, что и в самый первый день. Жажда, огонь, стремление к жестокому насилию овладевали мною. Приходилось призывать на помощь всё самообладание, всю силу воли и разума. И этих сил едва хватало. Как и в первый день, монстр во мне ворочался, рычал и пытался вырваться на свободу...
Самым постоянным из терзаний было любопытство, оно, не отпуская, держало меня в своих тисках. В моём мозгу прочно засел один вопрос: О чём она сейчас думает? Вот она тихо вздыхает. Вот рассеянно накручивает локон на палец. Вот с необычной для себя резкостью швыряет книги на стол. Вот летит, опаздывая, в класс. А сейчас нетерпеливо выбивает ногами о пол барабанную дробь. Каждое из этих движений, схваченных моим боковым зрением, становилось сводящей с ума загадкой. Когда она разговаривала с другими учениками, я анализировал каждое её слово и интонацию. Что она высказывала: свои настоящие мысли или то, что считала нужным сказать? Зачастую мне казалось, что она старалась сказать то, что другие хотели от неё услышать. Это напоминало мне мою семью — мы каждый день создавали иллюзорную реальность. В этом мы намного превосходили и её, и кого бы то ни было. Разве что я неправ, воображаю то, чего нет. С какой стати ей ломать комедию? Она же была одной из них — человек, подросток.