Лиза молчала. Плетнев отыскал в темноте ее руку — горячую, неспокойную. Ему очень захотелось обнять Лизу, но она осторожно высвободила руку.
— Это не Михаил сделал, — сказала вдруг она. — В ту ночь перед тем, как лечь спать, я вышла отцепить Волчка. Я обмотала днем цепь вокруг дерева, чтобы он гостей не покусал, и забыла про него. Вижу, Михаил у калитки стоит. «Ты, — говорит, — вынеси из сеней мою двустволку. Забыл взять, когда с поминок уходил». Я все сени обыскала, в зале глядела — нигде ее не оказалось. Михаил мне сказал: «Я с тех пор, как егерем стал, без двустволки голым себя чувствую». Повернулся и ушел. Минут через десять грохнул выстрел.
— Так иногда делают, чтобы отвлечь от себя подозрения, — размышлял вслух Плетнев. — Но на Михаила это не похоже.
— Не похоже, — эхом отозвалась Лиза.
— Кто же тогда? — гадал Плетнев, чувствуя, как с души свалился тяжелый камень. Правда, для следствия этот ночной визит Михаила к Царьковым был, пожалуй, еще одной уликой против него. Пускай. Зато сам Плетнев теперь твердо знает, что не брат совершил это преступление, и будет бороться за него со спокойной душой. Только бы Михаил нашелся… — Кто же тогда? — повторил он свой вопрос, обращая его к Лизе.
— Знаешь, мне сегодня что-то не хочется говорить о темных сторонах человеческой души. Моя тоже не из одного света состоит.
— Твоя соткана из лунного сияния и запаха только что распустившихся ландышей. Только пускай об этом не догадывается ни одна живая душа, моя загадочная леди. Прости, Лиза, — переиграл. Мне очень трудно дается этот новый язык.
Лиза рассмеялась.
— Десять лет назад я приняла бы это за чистую монету. Потом бы всю ночь по саду гуляла, мечтала, писала дневник…
— Дай мне почитать свой дневник, Лиза. Не бойся — я не воспользуюсь им в корыстных целях. Хотя кто знает…
— Тебе все можно. Лишь бы тебе хорошо было.
«Непостижимая эта Лиза, — думал Плетнев, когда она, прижав на мгновение его руку к своей щеке, выскользнула из его объятий и, бросив тихое «до завтра», растворилась в черной тени старых акаций возле забора. — Но я вовсе не влюблен в нее. Это что-то другое… Что, интересно? Любопытство? Жажда новых ощущений?..»
Чуть позднее он вышел прогуляться. Дойдя до Царьковых, обогнул их двор и стал спускаться к реке. Заросли репейника на намытом весенним разливом иле казались в лунном свете частью неземного ландшафта. От тихо плескавшейся о песчаный берег воды пахло свежестью и слегка рыбой.
— Назад, Сильва, назад! — услышал он глуховатый мужской голос и тут же увидел собаку, мчавшуюся ему наперерез. Она остановилась в двух шагах от него. — Не пугайся, Михалыч. Не тронет.
Появившийся невесть откуда Саранцев похлопал собаку по холке, и та нехотя сошла с тропинки, слившись с тенью от перевернутой кверху дном лодки.
— Гляжу, и тебе не спится. Лунные ванны решил попринимать, а? Гляди, с непривычки тоже можно перегреться. А мне вот детство припомнилось. Да и вся моя бестолковая жизнь. Как не сложилась смолоду, так и дальше под откос поехала. Закурить найдется?
Они присели на чью-то лодку. Плетнев почувствовал, что от Саранцева здорово попахивает бормотухой.
— Вовку ниже пекарни выловили, — услышал он глуховатый голос Саранцева. — Штанами за корягу зацепился. Не то так и уволокло бы в море. В разлив сильное течение. Бывает, целые дома уносит.
— У тебя еще дети есть? — поинтересовался Плетнев.
— Дочка растет. Нынешний год в первый класс пойдет. Да только Вовку я все равно не забыл. До смерти не прощу Фоминичне, что не устерегла. Лучше б он у нас жил.
— Ларису Фоминичну и так уже кто-то крепко наказал. Правда, пока неизвестно, за какие грехи.
Саранцев будто не слышал его.
— Людка правильно сказала: кабы Лизкин был сын, глаз бы не спускала. А так он ей все равно чужой был — не прикрикнет никогда, зато и не приласкает.
Саранцев молча докурил сигарету, встал с лодки, громко хлюпая по воде резиновыми сапогами.
— Феодосьевна, царство ей небесное, крепко о парнишке горевала. Царьковым худо без Феодосьевны придется.
Он повернулся и долго смотрел в сторону дома Царьковых, в темных окнах которого отражался холодный лунный свет.
«Молодец Лиза, что вытащила меня сюда, — думал Плетнев, лежа на горячем песке возле самой воды. — Если б не она, я бы сейчас места себе не находил. А с ней так спокойно, легко на душе. С ней можно ни о чем не думать…»