— Он тебе расскажет — держи ухо востро! — снова вмешалась Лиза. Она говорила непривычно дерзко и была явно чем-то взволнована.
— Когда-то ты мне верила. Пока эта добродетельница не вмешалась, из-за которой нынче закопали Михаила. Ты мне и сейчас веришь, только тебе, как и твоему дружку, проще в тумане блукать.
— Ты будешь на человеческом языке говорить? Или тебе помочь его обрести?! Из-за кого закопали Михаила?
Плетнев собрался было встряхнуть Сашку за грудки, но Волчок кинулся на него с грозным рыком.
— Всему бабье виной. Нашего брата силой не возьмешь, а на соблазн ихний сами на брюхе ползем. Да еще так сладко скулим. Правда, Волчок? Ишь, жирный ты какой. Это от спокойной жизни. А Лизка вон вся как жердина высохла. Оттого, что не как другие живет. По-своему. Свои, видите ли, законы придумала. А оно, как ни живи, все одно перед людьми отвечать придется. По ихним законам.
— Отвечу. Тоже мне испугал!
— Так ты ему и ответь. Вместо меня. Подскажи, на какой стежке-дорожке меньше всего репьев. Не то ведь исцарапается, бедняжка, ежели ты его своей поведешь. Он же не знает…
— Он знает все, что нужно, — сузила глаза Лиза.
Они говорили о нем в третьем лице, и от этого Плетневу стало не по себе. Он понимал, что отношения между Лизой и Саранцевым складывались годами, что они за это время узнали друг о друге то, что он, посторонний, знать не может.
— Ну, как хочешь. А я все-таки свою душу облегчил. Хоть и не совсем, а полегчало на ней. Эх, хозяйка, налей-ка на дорожку стопарик. Стременную… Вот спасибочки. — Он осторожно взял из Лизиных рук стакан с вином. — Он не оценит, как должно, а мне бы его счастья на целую жизнь хватило.
— На целую не хватит, — возразила Лиза. — Жизнь длинная, а счастье — как вспышка молнии.
Она снова зашла в тень, и Плетнев не успел разглядеть выражения ее лица.
Пошатываясь, Саранцев поднялся и со всей силы зашвырнул пустым стаканом в забор.
— Вот тебе и вспышка! Нет, уж лучше я золой тлеть буду. Зато целый останусь.
Он направился к калитке, сопровождаемый Волчком. Возле забора нагнулся.
— Слышь, Лизка, стекло собери. Не то кобель лапы порежет, покуда вы будете миловаться на мягкой перине. Осколками разбитого счастья.
— Мне кажется, он что-то знает. Михаил у них последнюю ночь провел. Эй, Сашка, постой!
Плетнев бросился было к калитке, но Лиза схватила его за руку. Крепко. Властно. Приблизила к нему свое лицо, неузнаваемо чужое в неверном лунном свете.
— Ничего он не знает. Хотел внимание к себе привлечь. Пьяные любят, когда им внимание уделяют.
— Нет, Лиза, нет. И ты от меня что-то скрываешь. Зачем? Тайны только от чужих хранят.
— От самых близких тоже.
— В конце концов, мне все это надоело! Этот ваш эзопов язык. — Плетнев резко высвободил руку, взбежал по ступенькам. — Вы сплели вокруг меня хитроумную сеть, убаюкали мои подозрения. Вы даже не позволили мне повидаться с Михаилом перед его смертью. А теперь Саранцев на что-то намекает, оскорбляет меня, просто смеется надо мной. И ты будто заодно с ним. Лиза, ну зачем ты принимаешь этого пьянчугу и…
Он замолчал, услышав тихий Лизин смех. В самом деле смешно. И он смешон в роли оскорбленного супруга… Алена уже давно не провоцировала его на подобные сцены. Алена слишком хорошо знает его.
Лиза очутилась с ним рядом. Лизины руки нежно легли ему на плечи. Лизины глаза излучали страсть. Лизины полураскрытые губы призывно тянулись к нему.
«Мы оба угодили в эту сеть», — подумал Плетнев, почти теряя сознание.
Алена ответила открыткой, в которой просила его не задерживаться «в стране ковыльного детства», потому что и она, и Светка очень по нему скучают. В конце как бы невзначай сообщала, что общество в этом году собралось «сугубо кинопромышленное», и она чувствует себя как на выпускном вечере во ВГИКе.
Плетнев представил себе Алену на фоне серебристо-жемчужной Балтики с ее янтарными закатами. Оживленную, остроумную, изысканно изящную. «У нее дар притягивать к себе людей солидного возраста и положения, — думал Плетнев. — Запросто толкует с теми, к кому иной раз не без внутренней дрожи идешь на прием. У нее врожденное обаяние, которое не раз и не два сослужило мне добрую службу. Хотя дело, может быть, в таких случаях и в моем таланте».
Плетнев представил себе, как рассказывает Алене о покушении на Ларису Фоминичну, о загадочной гибели брата и его многолетней связи с Марьяной и слышит ее безапелляционное: «Прямо в духе Агаты Кристи… Ну, а это уже ближе к позднему Бергману — власть прошлого над человеческими душами. Ничего себе, какие страсти разыгрываются за стенами стародевичьей обители».