Я кивнула.
На автомате. Как кивают, когда не хотят говорить “нет”.
Хотя на самом деле — ничего не было лучше.
Просто тише. Глуше.
Пустота и есть стабильность, если сравнивать с паникой.
— Тебя привезли вчера. Потеряла сознание. Паническая атака, — она проверила капельницу. — Стрессовое истощение, мы сняли показатели, всё в пределах нормы. Организм справился. А вот психике… потребуется время.
Она не договаривала. И правильно.
Слов уже не нужно. Я и так чувствовала: внутри будто сломалась не пружина — целая система.
— Мне можно встать? — спросила я. Мой голос был чужим. Хриплым. Как будто я его давно не слышала.
— Осторожно. И не спеши. Назначены лёгкие транквилизаторы. Помогут немного выровнять. Сейчас самое главное — не ломать себя дальше.
Она произнесла это спокойно. Как будто говорила не про человека, а про прибор, который временно не работает.
И, наверное, я действительно была поломана.
Я села.
Комната поплыла.
Потом — медленно, нехотя — собралась обратно в фокус.
На тумбочке — стакан воды, баночка таблеток.
Всё организовано, под контролем. Всё, кроме меня самой.
— Когда выписка? — спросила я.
— Можешь идти хоть сейчас. Врачи считают, ты стабилизировалась. Но ты должна обратиться к психологу. Это важно.
Слишком сильный стресс нельзя переждать. Он не уходит сам. Он — как яд. Расплывается медленно. Травит по капле.
Я снова кивнула.
Потому что это было проще, чем спорить.
Я чувствовала себя героиней книги, которую кто-то дописал слишком быстро. А я ещё не успела понять, к чему вообще был сюжет.
Медсестра ушла.
И я осталась.
Одна. В этом белом коконе. Где даже воздух казался стерильным. Где всё было вычищено до прозрачности, кроме мыслей.
А мысли были грязными. Пыльными. Застрявшими в горле.
Я переоделась.
Мятая толстовка. Джинсы. Кроссовки, которые уже многое видели. В том числе и меня — другую.
Одежда пахла больницей. Страхом. Той ночью, когда всё кончилось.
Когда я, может быть, всё ещё надеялась, а он — уже нет.
На выходе мне дали лист с рекомендациями.
Пейте воду.
Отдыхайте.
Избегайте кофе и алкоголя.
Таблетки — дважды в день.
И обязательно — психолог.
Внизу — номер телефона. Я не сохранила. Я даже не посмотрела.
На улице было пасмурно.
Воздух — тяжёлый, будто перед грозой. Асфальт мокрый, под ногами скользкий.
Я стояла на крыльце больницы, будто не могла сойти вниз.
Как будто каждый следующий шаг был через обрыв.
Будто я встала на край.
И не знала, есть ли внизу хоть что-то, кроме боли.
Телефон молчал.
И это молчание было громче любых новостей.
Я сидела на бетонной скамейке у входа. В руках — телефон. В груди — тишина.
Я долго смотрела в чёрный экран. А потом нажала на имя.
Хлоя.
Гудки. Один. Второй.
Пальцы дрожали.
Всё тело — как оголённый нерв.
— Аля? — в трубке почти всхлип. Без приветствия.
— Где ты? — я едва не задыхалась. — Где ты сейчас?
Пауза.
Потом — звук дороги, далёкие голоса, и, наконец:
— Мы едем. Почти приехали. Жди нас.
— Кто “мы”? — я не успела закончить. Она уже отключилась.
Минут через десять показалась машина.
Серебристая. Пыльная. С треснутой фарой. Машина Лиама.
Она затормозила резко.
Лиам вышел. Не сказал ни слова.
Открыл заднюю дверь.
Изнутри вышла Хлоя.
Лицо заплаканное. Волосы — спутанные. В руках — скомканный платок.
— Господи… — я сорвалась с места. — Что случилось? Почему ты плакала? Что…
— Садись, — перебила она. Голос — сдавленный. — Мы должны отвезти тебя.
— Куда?
Никто не ответил.
Она посмотрела на Лиама.
Он — на руль.
Молчание было громче слов.
— Это больница? Он… Элиас… у него… — я сглотнула. — Сотрясение? Переломы? Он в сознании?
Она опустила глаза. На мгновение.
Потом прошептала:
— Пожалуйста, сядь.
Я села.
Потому что не смогла вынести ещё одного молчания.
Я вцепилась в надежду. Пусть он просто без сознания. Пусть в гипсе. Пусть под капельницей. Лишь бы дышал
Мир за окном продолжал жить.
А я — нет.
Мы ехали долго.
Город редел. Панельные дома сменялись пригородами. Потом — лесополосами. Потом — ничем.
Это была не дорога в больницу.
Я смотрела в окно.
Ничего не спрашивала.
Потому что уже догадывалась.
Но не хотела знать.
Солнце медленно садилось.
Так красиво, что от этого хотелось кричать.
— Я всё поняла, — выдавила я.
Но это была ложь.
Потому что когда понимаешь — умирает не только сердце. Умирает язык.