Слова становятся бесполезными.
Машина остановилась.
Асфальт под колёсами закончился.
Под ногами — гравий. Земля.
Мы вышли.
Я шла между ними, держась за руки, как ребёнок.
Хлоя — слева.
Лиам — справа.
Они вели меня, как к правде, которую нельзя произносить.
— Аля… — Хлоя остановилась. — Мы… пришли.
Я смотрела в землю.
Пыль. Трава. Мои кеды.
Потом — вверх.
На плиту.
Элиас Хэйварт
2005 — 2025
И точка.
Обычная точка.
Самая страшная в мире.
Как будто кто-то стер всё. Жизнь. Голос. Тепло.
Оставил только дату. И точку.
Меня повело.
Но я не упала.
Потому что руки держали.
Потому что я уже не была собой.
Я стала пустотой.
Белой. Как палата.
Чёрной. Как земля.
И немой.
Как тишина между тем, что было,
и тем, чего больше
никогда
не
будет.
Глава 50
Полтора месяца спустя
Рождество наступило, но в комнате Али царила гнетущая тишина. Ни света, ни запаха корицы, ни приглушённой музыки из коридора. Шторы были плотно задёрнуты, пряча и без того хмурое небо. Всё внутри застыло, как в застывшей воде — даже дыхание казалось слишком громким.
Аля сидела на кровати, сжавшись в комок, обняв колени руками, словно пытаясь удержать себя в целости. На её коленях лежала Амели — кошка Элиаса. Теперь, как будто, её кошка. Мягкая, теплая, тяжёлая. Она мурлыкала, уткнувшись в Алину пижаму, и казалась единственным живым существом в этом странном, полупустом пространстве.
Комната напоминала музей воспоминаний. На стуле — его плед, небрежно брошенный ещё в ноябре. На полке — его книги с пометками на полях. В шкафу — его старая толстовка, пахнущая кофе и чем-то таким родным, что Аля не могла заставить себя её постирать. Даже воздух в комнате казался наполненным им. Словно он всё ещё был где-то рядом, просто не заходил.
Сердце Алии болело физически. Она не понимала, как можно так скучать по живому человеку, который просто исчез. Ни объяснений. Ни слов. Только тишина. И его кошка.
Вдруг в коридоре раздался стук. Резкий, чужой. Аля вздрогнула, не двигаясь. Она не ждала никого. Не хотела никого. Не хотела Рождества. Не хотела поздравлений. Но стук повторился — настойчиво, чуть громче.
Амели вскинула голову, мяукнула недовольно. Аля с трудом поднялась с кровати, держа кошку на руках, как якорь. Она подошла к двери медленно, словно боялась, что за ней будет реальность, к которой она не готова.
На пороге стоял курьер. Молодой, с красным носом, в тёмной куртке и шапке с логотипом. Он держал в руках аккуратно упакованный пакет.
— Аля? — спросил он, вежливо и чуть устало.
Она кивнула.
— Я ничего не заказывала, — пробормотала она, уже собираясь закрыть дверь.
— Заказ оформлял Элиас Хэйварт, — произнёс он.
Имя ударило, как ледяная вода. Аля на мгновение замерла, потом медленно взяла пакет. Пальцы дрожали.
— Спасибо, — сказала она почти беззвучно и закрыла дверь.
Возвращаясь к кровати, она смотрела на свёрток как на что-то инородное. Как на сердце, вырванное из груди, завернутое в блестящую бумагу.
Амели снова устроилась у неё на коленях, не требуя ничего, просто присутствуя. Аля долго смотрела на пакет, пока наконец не решилась развязать ленту. Под обёрткой была белая коробочка с логотипом Swarovski. Пальцы соскальзывали с крышки — будто тело не хотело знать, что внутри.
Когда она открыла коробку, дыхание сбилось.
Браслет.
Тонкий, серебряный, сверкающий. На подвеске была выгравирована фраза:
«Я люблю тебя!»
Эти слова он никогда не говорил ей вслух. Ни разу. И теперь — уже не скажет. Потому что его нет. Потому что он ушёл, как будто их не было. Как будто всё, что они пережили, растворилось, как пар в мороз.
Аля прижала браслет к груди. Горло сжало. Слёзы прорвались молча — без рыданий, просто текли вниз, по щекам, капали на пижаму, на Амели, на этот проклятый браслет, который теперь был всем, что у неё осталось от него.
Она легла на кровать, не вытирая слёз. Просто лежала, обнимая кошку, сжимая украшение в ладони.
— Я тоже люблю тебя, — прошептала она в пустоту.
И тишина её не перебила.
За окном шёл снег. Праздничный, пушистый, красивый. Но внутри не было никакого Рождества. Только потеря. Только несказанные слова. Только холод, который не растопит ни один подарок.
И в этой снежной, чужой тишине Аля плакала. Плакала так, как будто сердце у неё вырезали.
Плакала за него. За себя. За всё, что могло быть.
И уже не будет.
Никогда.